Облигации городского займа были приобретены до того, как пришло его распоряжение, это легко проверить по протоколам фондовой биржи.
Здесь нет ничего противозаконного.
Я имею право на этот чек, и любой суд, если я пожелаю к нему обратиться, решит дело в мою пользу.
Ваш Стинер совсем потерял голову.
Я еще не банкрот.
Вам не грозит никакое судебное преследование, а если что-нибудь подобное и случится, то я найду способ защитить вас.
Я не могу вернуть вам чек, потому что у меня его нет, но даже если бы он и был, я не стал бы его возвращать.
Ибо это значило бы, что я позволил дураку одурачить меня.
Очень сожалею, но ничем не могу вам помочь.
— О мистер Каупервуд!
— В глазах Стайерса блеснули слезы.
— Стинер меня уволит!
Он конфискует мой залог!
Меня выгонят на улицу!
Кроме жалованья, у меня почти ничего нет!
Он стал ломать руки, но Каупервуд только скорбно покачал головой.
— Не так все это страшно, как вам представляется, Альберт.
Стинер только угрожает.
Он ничего вам не может сделать.
Это было бы несправедливо и незаконно.
Вы можете подать на него в суд и получить то, что вам причитается.
Я сделаю все от меня зависящее, чтобы помочь вам.
Но этот чек на шестьдесят тысяч долларов я вернуть не могу, потому что у меня его нет, понимаете?
Здесь я бессилен.
Повторяю: его у меня нет.
Он пошел в уплату за облигации.
Этих облигаций у меня тоже нет.
Они в амортизационном фонде или будут там в ближайшее время.
Каупервуд оборвал свою речь, пожалев, что упомянул об этом.
Последние слова нечаянно сорвались у него с языка; это случалось с ним чрезвычайно редко и сейчас объяснялось лишь исключительной трудностью положения.
Стайерс продолжал умолять, но Каупервуд заявил ему, что это бесполезно.
Наконец молодой человек ушел, испуганный, разбитый, надломленный.
В глазах у него стояли слезы.
Каупервуд от души его жалел.
Едва дверь успела закрыться за Стайерсом, как Каупервуду доложили о приходе отца.
Старик выглядел вконец измученным.
Накануне они беседовали с Фрэнком почти до рассвета, но плодом этой беседы явилось только чувство полной неуверенности в будущем.
— Добрый день, отец! — бодро приветствовал его Фрэнк, заметив подавленное состояние старика.
Он и сам теперь понимал, что надежды на спасение уже не осталось, но что пользы было в этом сознаваться?
— Ну, как дела? — спросил Генри Каупервуд, с усилием поднимая глаза на сына.
— Да как тебе сказать, тучи нависли грозовые.
Я решил, отец, созвать своих кредиторов и просить об отсрочке.
Ничего другого мне не остается.
Я лишен возможности реализовать сколько-нибудь значительную сумму.
Я надеялся, что Стинер передумает, но об этом не может быть и речи.
Его секретарь только что вышел отсюда.
— Зачем он приходил? — осведомился Каупервуд-старший.
— Хотел, чтобы я вернул ему чек на шестьдесят тысяч, выданный мне в уплату за облигации городского займа, которые я купил вчера.
Фрэнк, однако, умолчал как о том, что он заложил эти облигации, так и о том, что чек он употребил на погашение задолженности Джирардскому национальному банку и сверх того еще оставил себе тридцать пять тысяч наличными.
— Ну, это уж из рук вон, — возмутился старый Каупервуд.