— Не говори так. Эйлин! — рассердился Каупервуд.
— Не хочу слушать глупости.
Ничего ты с собой не сделаешь.
Я тебя люблю, и ты знаешь, что я тебя не брошу.
Но если бы ты теперь бросила меня, тебе было бы лучше.
— О, какой вздор! — воскликнула она.
— Бросить тебя!
И я, по-твоему, на это способна?
Но если ты меня бросишь, помни, что я тебе сказала!
Клянусь, я так и сделаю.
— Ну, полно, полно!
Замолчи!
— Клянусь тебе!
Клянусь моей любовью!
Клянусь твоим благополучием и моим собственным счастьем!
Я наложу на себя руки. Мне нужен только ты!
Каупервуд встал.
Страсть, которую он разбудил в ней, теперь пугала его.
Эта страсть была опасна и неизвестно куда могла завести их обоих.
Был пасмурный ноябрьский день, когда Олдерсон, извещенный дежурным сыщиком о приходе Эйлин и Каупервуда в дом на Шестой улице, появился в конторе Батлера и предложил ему немедленно ехать с ним.
Но даже теперь Батлер с трудом верил, что найдет свою дочь в таком месте.
Какой позор!
Какой ужас!
Что он скажет ей?
И хватит ли у него сил ее упрекать?
Как ему быть с Каупервудом?
Его большие руки тряслись при мысли о том, что ему предстояло.
За несколько домов до места назначения показался другой сыщик, дежуривший на противоположной стороне улицы.
Батлер и Олдерсон вышли из пролетки и вместе с ним направились к подъезду.
Было уже около половины пятого.
В одной из комнат дома, к которому они подошли, в это время сидел Каупервуд без сюртука и жилета и слушал сетования Эйлин.
Комната, где они встречались, была очень типична для царившего в те времена мещанского представления о роскоши.
Большинство «роскошных» гарнитуров мебели, выпускавшихся на рынок тогдашними мебельными фабрикантами, представляли собой имитацию стиля одного из Людовиков.
Портьеры, как правило, были тяжеловесные, расшитые серебром или золотом и чаще всего красные.
Ковры отличались яркостью узора и густым бархатистым ворсом.
Мебель, из какого бы дерева ее ни делали, поражала своей тяжеловесностью, громоздкостью и обилием украшений.
В упомянутой нами комнате стояла тяжелая ореховая кровать, гардероб, комод и туалетный столик из того же дерева.
Над столиком висело большое прямоугольное зеркало в золоченой раме.
На стенах, в таких же золоченых рамах, красовалось несколько безвкусных пейзажей и изображений нагих женщин.
Золоченые стулья были обиты парчой, расшитой пестрыми цветами и приколоченной блестящими медными гвоздиками.
На толстом, розоватом брюссельском ковре были вытканы большие голубые корзины с цветами.
В общем, комната производила впечатление светлой, пышно обставленной и немного душной.
— Знаешь, мне иногда становится страшно, — говорила Эйлин.
— Ведь вполне возможно, что отец следит за нами.
Я уже не раз спрашивала себя, что делать, если он застигнет нас здесь.
Тут уж никакая ложь не поможет.
— Да, конечно, — согласился Каупервуд. Он, как всегда, находился во власти ее очарования.
У нее были такие прелестные, нежные руки, такая стройная и белая шея; рыжевато-золотистые волосы ярким ореолом окружали голову, большие глаза сверкали.
Она вся была исполнена цветущей, женственной прелести — увлекающаяся, неуравновешенная, романтическая и… восхитительная. — Чему быть, того не миновать, — проговорил Фрэнк.
— И все-таки я уж сам думал, не лучше ли нам на время воздержаться от встреч.