— Это ее отец.
Ее фамилия Батлер, не так ли?
Вы его мало интересуете, он хочет забрать свою дочь.
Каупервуд тем не менее пошел дальше и остановился на площадке.
— Зачем ты сюда пришел, отец? — донесся до него голос Эйлин.
Ответа Батлера он не расслышал и вдруг успокоился, вспомнив, как сильно этот человек любит дочь.
Очутившись лицом к лицу с отцом, Эйлин хотела было заговорить вызывающе и с негодованием, но взгляд его серых, глубоко сидящих глаз, смотревших на нее из-под косматых бровей, свидетельствовал о такой муке, о таком великом горе, что она, невзирая на свое озлобление, как-то сникла.
Все это было слишком печально.
— Никогда я не думал найти тебя в таком месте, дочка, — проговорил Батлер.
— Я полагал, что ты больше уважаешь себя.
— Голос его дрогнул и прервался.
— Я знаю, с кем ты здесь, — продолжал он, грустно покачивая головой.
— Негодяй! Я с ним еще разделаюсь!
По моему приказу за тобой все время следили.
И зачем только я дожил до такого позора! До такого позора!..
Немедленно поедем домой!
— В том-то и беда, отец, что ты нанял людей выслеживать меня, — начала Эйлин.
— Мне казалось, что ты должен бы… Она умолкла, потому что он поднял руку каким-то странным, страдальческим, но вместе повелительным жестом.
— Замолчи! Замолчи! — крикнул он, мрачно глядя на нее из-под насупленных седых бровей.
— Я не выдержу… Не вводи меня в грех!
Мы еще в стенах этого заведения. И он тоже еще здесь!
Немедленно поедем домой!
Эйлин поняла.
Он говорил о Каупервуде.
Это ее испугало.
— Я готова, — взволнованно вымолвила она.
Старик Батлер, подавленный горем, пошел вперед.
Он знал, что никогда в жизни ему не забыть этих тяжких минут.
37
Несмотря на всю свою ярость, всю свою решимость расправиться с Каупервудом любыми средствами, Батлер был так ошеломлен и потрясен поведением Эйлин, что стал словно совсем другим человеком, чем сутки назад.
Она держала себя смело, более того, вызывающе, а он был уверен, что, захваченная на месте преступления, она падет духом.
И вот теперь, когда они наконец выбрались из злополучного дома, он, к вящему своему отчаянию, обнаружил, что пробудил в девушке боевой задор, весьма схожий с тем, который обуревал его самого.
У Эйлин характер был не менее твердый, чем у него и у Оуэна.
Она сидела рядом с отцом в наемной пролетке, которая увозила их домой, и лицо ее то заливалось краской, то бледнело под наплывом проносившихся в ее голове мыслей. Раз скрывать уже было нечего, то Эйлин решила не отступаться, открыто заявить отцу о связи с Каупервудом, о своей любви к нему, о своих взглядах на такого рода отношения.
Что ей за дело до того, о чем думает сейчас отец, говорила она себе.
Снявши голову, по волосам не плачут!
Она любит Каупервуда; в глазах отца она навеки обесчещена.
Так не все ли равно, что он еще скажет?
Несмотря на свою отцовскую любовь, он пал так низко, что шпионил за нею, опозорил ее в глазах посторонних людей — сыщиков и в глазах Каупервуда.
Разве могла она после этого питать к нему прежние чувства?
Он совершил ошибку.
Совершил бессмысленный и недостойный поступок, которому все равно не было оправдания, как бы дурно ни поступила она сама.
Чего он достиг тем, что осрамил ее, сорвал завесу с сокровеннейших тайников ее души, да еще в присутствии чужих — и кого? — сыщиков!
О, какой мукой были для нее эти несколько шагов от спальни до приемной!
Никогда она не простит отца — никогда, никогда, никогда!
Он убил ее любовь к нему.
Отныне между ними завяжется беспощадная борьба.
И в то время как они ехали в полном молчании, ее маленькие кулаки злобно сжимались и разжимались, ногти впивались в ладони, губы складывались в холодную усмешку.
Вопрос, приносит ли пользу грубое насилие, никем еще не разрешен.
Насилие так неотъемлемо связано с нашим бренным существованием, что приобретает характер закономерности.