— Я все время думаю о тебе, Эйлин, и о том, что нам делать, — без всяких предисловий начал Батлер, как только они очутились вдвоем в его кабинете.
— Ты на пути к погибели.
Ужас охватывает меня при мысли о том, как ты губишь свою бессмертную душу.
Я хочу помочь тебе, дитя мое, покуда еще не поздно.
Все это время я не переставал упрекать себя и думал, может, я или твоя мать что-нибудь сделали неверное или, напротив, что-нибудь упустили в твоем воспитании, и вот ты попала в такую беду.
Конечно же, дитя мое, это лежит на моей совести.
Ты видишь перед собой человека с разбитым сердцем.
Мне уж никогда не поднять головы.
Какой позор! Какой срам!
Зачем только я дожил до этого!
— Но дай мне сказать, отец, — прервала его Эйлин, содрогаясь при мысли, что ей предстоит выслушать длинную проповедь относительно ее долга перед богом, церковью, семьей, отцом и матерью.
Ей и самой все это прежде казалось очень важным, но общение с Каупервудом, придерживавшимся других взглядов, изменило ее воззрения.
Они вдвоем не раз обсуждали эти вопросы — о родителях, детях, мужьях, женах, братьях и сестрах.
Каупервудовская позиция «не вмешиваться в естественный ход событий» глубоко проникла в ее душу и перестроила все ее миросозерцание.
Эйлин смотрела на вещи сквозь призму его жестокой, прямолинейной формулы: «Мои желания — прежде всего».
Он сожалел, что между людьми возникают мелкие разногласия, приводящие к пререканиям, ссорам, враждебности и разрыву, но считал, что бороться с этим невозможно.
Один человек перерастает другого.
Взгляды людей меняются — отсюда перемены во взаимоотношениях.
Что же до моральных устоев, то у одних они есть, а у других нет, и ничего с этим не поделаешь.
Он лично в половой связи отнюдь не видел ничего дурного.
Если мужчина и женщина подходят друг другу, то их отношения чисты и прекрасны.
Эйлин — его жена, невенчанная, но любимая и любящая — была не только не менее хороша и чиста, чем любая другая женщина на свете, но лучше и чище большинства из них.
Человек живет при определенном общественном строе, в определенных бытовых условиях и сталкивается с определенными воззрениями своего времени.
Для того чтобы добиться успеха в обществе, никого не оскорбляя, чтобы облегчить себе жизненный путь и все прочее, необходимо — пусть чисто внешне — считаться с общепринятыми нормами.
Больше ничего не требуется.
Держи только ухо востро! А попался — борись молча, стиснув зубы.
Он так и поступал сейчас, в пору финансовых затруднений. Так он готов был поступить и в тот день, когда их застигли на Шестой улице.
Вся эта житейская мудрость всплыла сейчас в мозгу Эйлин, слушавшей наставления отца.
— Дай же мне сказать, отец!
Я люблю мистера Каупервуда, все равно, как если бы я была его женой.
Я и буду его женой, когда он добьется развода с миссис Каупервуд.
Ты не хочешь понять нас.
Он любит меня, и я его люблю.
Я ему необходима.
Батлер смотрел на нее каким-то странным, недоумевающим взглядом.
— Развод, ты говоришь? — начал он, думая о догматах католической церкви.
— Он разведется с женой, бросит детей — и все ради тебя?
Ты ему необходима, вот как? — саркастически добавил он.
— Ну, а что будет с его женой и детьми?
Им, надо полагать, он не нужен, а?
Что это за разговоры такие?!
Эйлин вызывающе тряхнула головой.
— И все же это так, — отвечала она.
— Только ты не хочешь понять!
Батлер не верил своим ушам.
Никогда в жизни он не слышал ничего подобного.
Изумление и гнев охватили его.
Он прекрасно разбирался во всех тонкостях политики и коммерции, но романтика — в этом он ничего не смыслил.
Подумать только, его дочь — католичка — и так рассуждает.
И у кого она нахваталась подобных представлений, разве только у самого Каупервуда с его коварным, все растлевающим умом!