Он умолк, чтобы перевести дух, а Эйлин, побледнев, в упор смотрела на него.
Как смешон порою ее отец!
До чего же он отсталый человек по сравнению с Каупервудом.
Подумать только: он говорит, что Каупервуд пришел к ним в дом и украл ее у родителей, когда она сама с такой готовностью пошла за ним!
Какой вздор!
Но стоит ли спорить?
Чего она добьется, если будет стоять на своем?
Эйлин замолчала и только пристально смотрела на отца.
Но Батлер еще не выдохся.
У него все кипело внутри, хотя он и старался сдержать свою ярость.
— Мне очень жаль, дочка, — уже спокойнее продолжал он, решив, что она больше не находит возражений.
— Гнев пересилил меня.
Я вовсе не о том хотел говорить, когда звал тебя сюда.
У меня совсем другое на уме.
Я думал, что ты, может быть, захочешь теперь поехать в Европу поучиться музыке.
Сейчас ты просто не в себе.
Тебе необходим отдых.
А для этого самое лучшее — переменить обстановку.
Ты могла бы очень недурно провести там время.
Если хочешь, с тобой может поехать Нора, а также твоя бывшая наставница — сестра Констанция.
Ты ведь не станешь возражать против нее?
При упоминании о поездке в Европу, да еще с сестрой Констанцией — музыка была явно приплетена для придания новизны старому варианту — Эйлин вскипела, но в то же время едва сдержала улыбку.
Как нелепо и бестактно со стороны отца заводить разговор об этом после всех обвинений и угроз по адресу Каупервуда и ее, Эйлин.
До чего же он недипломатичен в делах, которые близко его затрагивают.
Просто смешно.
Но она снова сдержалась и промолчала, понимая, что сейчас любые доводы бесполезны.
— Не стоит говорить об этом, отец, — начала Эйлин, несколько смягчившись.
— Я не хочу сейчас ехать в Европу.
Не хочу уезжать из Филадельфии.
Я знаю, что ты этого добиваешься, но сейчас и думать не могу о поездке. Мне нельзя уехать.
Лицо Батлера вновь омрачилось.
Чего она, собственно, хочет добиться своим упорством?
Уж не надеется ли она переупрямить его, да еще в таком деле? Дикая мысль.
Но все же он постарался овладеть собой и продолжал сравнительно мягко:
— Это было бы самое лучшее для тебя, Эйлин!
Не думаешь же ты оставаться здесь после… Он запнулся, так как у него чуть было не сорвалось «после того, что произошло».
А он знал, как болезненно отнесется к этому Эйлин.
Его собственное поведение, то, что он устроил на нее форменную облаву, так не соответствовало ее представлениям об отцовской заботе, что она, конечно, чувствовала себя оскорбленной.
Но, с другой стороны, каким позором был ее проступок!
— После той ошибки, которую ты совершила, — закончил он, — ты, верно, и сама пожелаешь уехать.
Не захочешь же ты больше предаваться смертному греху.
Это было бы противно всем законам — божеским и человеческим.
Он страстно желал, чтобы в Эйлин наконец пробудилось сознание совершенного ею греха, безнравственности ее поступка. Но она была далека от этого.
— Ты не понимаешь меня, отец! — с безнадежностью в голосе воскликнула Эйлин, когда он кончил. — Не способен понять.
У меня свои взгляды, у тебя свои.
И я ничего не могу с этим поделать!
Если хочешь знать правду, я больше не верю в учение католической церкви. И этим все сказано.
Едва Эйлин проговорила эти слова, как уже пожалела о них.
Они нечаянно сорвались у нее с языка.
На лице Батлера появилось выражение неописуемой скорби и отчаяния.