Ведь, несмотря на обширный круг друзей и знакомых, Эйлин почти не к кому было прибегнуть в тяжелую минуту.
В сущности, она не могла вспомнить никого, кто согласился бы без лишних расспросов приютить ее на сколько-нибудь продолжительный срок.
У нее были приятельницы, замужние и незамужние, весьма расположенные к ней, но среди них не нашлось бы, пожалуй, ни одной по-настоящему ей близкой.
Единственный человек, у которого она могла найти временное пристанище, была некая Мэри Келлиген, известная среди друзей под именем Мэйми; она когда-то училась вместе с Эйлин, а теперь сама была учительницей в одной из филадельфийских школ.
Семья Келлигенов состояла из матери — миссис Кэтрин Келлиген, вдовы-портнихи (ее муж, специалист по передвижке домов, погиб лет десять назад при обвале стены), и двадцатитрехлетней дочери Мэйми.
Они жили в двухэтажном кирпичном домике на Черри-стрит, близ Пятнадцатой улицы.
Миссис Келлиген не была особенно искусна в своем ремесле, во всяком случае — в глазах семьи Батлеров, столь высоко поднявшихся по социальной лестнице.
Эйлин время от времени поручала ей шитье простых домашних платьев, белья, капотов и пеньюаров, а также переделку старых своих туалетов, сшитых у первоклассной портнихи на Честнат-стрит.
Эйлин бывала у Келлигенов потому, что когда-то, в лучшие дни этой семьи, вместе с Мэйми посещала школу при монастыре св. Агаты.
Теперь Мэйми зарабатывала сорок долларов в месяц преподаванием в шестом классе одной из ближайших школ, а миссис Келлиген — в среднем около двух долларов в день, да и то не всегда.
Занимаемый ими домик был их собственностью. Он не был заложен, но обстановка его красноречиво свидетельствовала о том, что доход обеих обитательниц не превышает восьмидесяти долларов в месяц.
Мэйми Келлиген красотой не блистала и выглядела много хуже, чем некогда ее мать.
Миссис Келлиген даже в свои пятьдесят лет была еще очень свежа, весела, жизнерадостна и обладала большим запасом добродушного юмора.
Умом и темпераментом Мэйми тоже уступала матери.
Она всегда была тихой и серьезной, что, может быть, отчасти объяснялось обстоятельствами ее жизни. Впрочем, она и от природы не отличалась ни живостью, ни женской привлекательностью.
При всем том она была хорошей, честной девушкой и доброй католичкой, наделенной той своеобразной и роковой добродетелью, которая стольких людей приводила к разладу с внешним миром, то есть чувством долга.
Для Мэйми Келлиген долг (вернее, соблюдение тех поучений и правил, которых она наслышалась и придерживалась с детства) неизменно стоял на первом месте и служил источником радости и утешения. Главными точками опоры для Мэйми среди странной и малопонятной жизни были: ее долг перед церковью; долг перед школой; долг перед матерью; долг перед друзьями и так далее.
Миссис Келлиген, заботясь о Мэйми, нередко желала, чтобы у той было меньше чувства долга и больше женских прелестей, очаровывающих мужчин.
Несмотря на то что ее мать была портнихой, Мэйми никогда не одевалась к лицу, а случись это, чувствовала бы себя не в своей тарелке.
Башмаки у нее были всегда слишком большие и неуклюжие, юбки, даже сшитые из хорошей материи, отличались скверным покроем и как-то нелепо висели на ней.
В те времена только что начали входить в моду яркие вязаные жакеты, очень красиво сидевшие на хороших фигурах. Увы, к Мэйми Келлиген это не относилось.
Ее худые руки и плоская грудь в этой модной одежде выглядели еще более убого.
Ее шляпы обычно смахивали на блин с почему-то воткнутым в него длинным пером и никак не гармонировали ни с ее прической, ни с типом лица.
Мэйми почти всегда выглядела утомленной, но это была не столько физическая усталость, сколько прирожденная апатия.
В ее серую жизнь романтический элемент вносила разве что Эйлин Батлер.
Эйлин же привлекал в этот дом общительный характер матери Мэйми, безукоризненная чистота их бедного жилища, трогательная заботливость, с которой миссис Келлиген относилась к заказам Эйлин, и то, что обе они любили слушать ее игру на рояле.
Девушка забегала к ним отдохнуть от шумных развлечений и поговорить с Мэйми Келлиген о литературе, которой они обе интересовались.
Любопытно, что Мэйми нравились те же книги, что и Эйлин: «Джен Эйр», «Кенелм Чиллингли», «Трикотрин» и «Оранжевый бант».
Время от времени Мэйми рекомендовала приятельнице последние новинки этого жанра, и Эйлин неизменно восхищалась ее вкусом.
Потому-то в грудную минуту Эйлин и вспомнила о Келлигенах.
Если отец вздумает ее притеснять и вынудит на время уйти из дому, она переберется к ним.
Они ее примут, не вдаваясь ни в какие расспросы.
Остальные члены семьи Батлеров почти не знали Келлигенов и никогда не вздумали бы искать там Эйлин.
В уединении Черри-стрит ей нетрудно будет укрыться, и несколько недель никто не услышит о ней.
Интересно, что Келлигенам, так же как и Батлерам, никогда бы и в голову не пришло, что Эйлин способна на предосудительный поступок.
И если ей все же придется уйти из дому, то и те и другие объяснят это просто очередной ее причудой.
С другой стороны, семья Батлеров в целом гораздо больше нуждалась в Эйлин, чем Эйлин — в ней.
Присутствие Эйлин всегда способствовало хорошему настроению всех остальных, и пустоту, которая образуется с ее уходом, нелегко будет заполнить.
Взять хотя бы старого Батлера: маленькая дочурка на его глазах превратилась в ослепительно красивую женщину.
Он помнил, как она ходила в школу и училась играть на рояле, — по его мнению, то был верх изящного воспитания.
Он видел, как менялись ее манеры, становясь все более светскими; она набиралась жизненного опыта, и это поражало его.
Постепенно она научилась уверенно и остроумно судить о самых разных вещах, и он охотно прислушивался к ее словам.
Она больше смыслила в искусстве и литературе, чем Оуэн и Кэлем, превосходно умела держать себя в обществе.
Когда Эйлин выходила к столу, Батлер с восторгом смотрел на нее.
Она была его детищем, и это сознание преисполняло старика гордостью.
Разве не он обеспечивал ее деньгами для всех этих изящных туалетов?
Он и впредь будет продолжать заботиться о ней.
Не даст какому-то выскочке загубить ее жизнь.
Он собирался и свое завещание составить так, чтобы в случае банкротства ее будущего мужа она не осталась без средств.
«Вот это леди, так леди! — нередко восклицал он, добавляя с нежностью: — До чего же мы сегодня очаровательны!»