Теперь не так-то просто будет внушить ей иные взгляды и заставить ее благопристойно вести себя; все эти «за» и «против» надо будет еще как следует обдумать, Батлер знал, что в душе никогда не примирится с таким замужеством Эйлин, конечно, нет, он не может нарушить верность церкви, но у него достало здравого смысла вдуматься в слова Каупервуда.
К тому же он жаждал возвращения Эйлин и понимал, что теперь уж вопрос о ее будущем будет решать она сама.
— Речь ведь, собственно, идет о малом, — продолжал Каупервуд.
— Только о том, чтобы вы отказались от намерения заставить Эйлин уехать из Филадельфии и прекратили козни против меня.
— При этих словах он вкрадчиво улыбнулся.
Он все еще не терял надежды смягчить Батлера своим великодушным поведением.
— Я, конечно, не могу принудить вас поступать против вашего желания.
И заговорил я об этом, мистер Батлер, только потому, что, если бы не ваш гнев из-за Эйлин, я уверен, вы так не ополчились бы на меня.
Мне известно, что вы получили анонимное письмо и в тот же день затребовали у меня свой вклад.
После этого я из разных источников узнал, что вы очень восстановлены против меня, и я могу об этом лишь сожалеть.
Я не виновен в растрате шестидесяти тысяч долларов, и вы это знаете.
Я ничего не злоумышлял.
Я не предвидел банкротства, когда воспользовался для своей надобности этими сертификатами, и если бы от меня одновременно не потребовали покрытия ряда других ссуд, я продолжал бы свое дело до конца месяца и к первому числу, как всегда, сдал бы сертификаты в амортизационный фонд.
Я очень ценил ваше расположение ко мне, и мне больно было его утратить.
Вот все, что я хотел вам сказать.
Батлер смотрел на Каупервуда задумчивым, испытующим взглядом.
В этом человеке, думал он, есть хорошие качества, но как же велико в нем и неосознанное злое начало.
Батлер прекрасно знал и о том, как Каупервуд получил чек, и о многих других подробностях этого дела.
А сейчас Каупервуд ловчил так же, как в тот вечер, после известия о пожаре.
Нет, он попросту хитер, расчетлив и бессердечен.
— Я не буду давать вам никаких обещаний, — заявил Батлер.
— Скажите мне, где моя дочь, и я обдумаю этот вопрос.
После всего происшедшего у вас нет оснований рассчитывать на меня, никаких одолжений вы с моей стороны ожидать не можете.
Но я все-таки подумаю.
— Это меня вполне удовлетворяет, — отвечал Каупервуд.
— На большее я не вправе рассчитывать.
Но поговорим об Эйлин.
Вы продолжаете настаивать на ее отъезде из Филадельфии?
— Нет, если она вернется домой и будет вести себя благопристойно. Но тому, что было между вами, необходимо положить конец.
Эйлин позорит семью и губит свою душу.
То же самое можно сказать и о вас.
Когда вы будете свободным человеком, мы встретимся и побеседуем.
Больше я ничего не обещаю.
Каупервуд, довольный уже тем, что уладил дело в пользу Эйлин, хотя и не добился многого для себя, решил, что ей надо как можно скорее возвратиться домой.
Кто знает, каков будет результат его апелляции в верховный суд.
Ходатайство о пересмотре дела, поданное ввиду «сомнений в правильности приговора», может быть отклонено, и в таком случае он снова окажется в тюрьме.
Если ему суждено сесть за решетку, Эйлин будет лучше, спокойнее в лоне семьи.
В ближайшие два месяца до решения верховного суда ему не обобраться хлопот.
А потом — потом он все равно будет продолжать борьбу, что бы с ним ни случилось.
Во время этих переговоров Каупервуд не переставал думать о том, как ему осуществить свое компромиссное решение, не оскорбив Эйлин советом вернуться к отцу.
Он знал, что она не откажется от встреч с ним, да и сам не хотел этого.
Если он не подыщет достаточно веских доводов, оправдывающих в глазах Эйлин то, что он открыл Батлеру ее местопребывание, это будет выглядеть как предательский поступок с его стороны.
Нет, прежде чем это сделать, надо придумать какую-нибудь версию, приемлемую для Эйлин.
Каупервуд знал, что долго довольствоваться своей теперешней жизнью она не сможет.
Ее бегство вызвано отчасти враждебным отношением Батлера к нему, отчасти твердой решимостью старика заставить ее покинуть Филадельфию и расстаться с ним. Правда, сейчас уже многое изменилось.
Батлер, что бы он ни говорил, уже больше не был олицетворением карающей Немезиды.
Он размяк, жаждал только найти свою дочь и готов был ее простить.
Он потерпел поражение, был побит в им же затеянной игре, и Каупервуд ясно читал это в его взгляде.
Надо с глазу на глаз поговорить с Эйлин и объяснить ей положение; ему наверняка удастся внушить ей, что сейчас в их обоюдных интересах покончить дело миром, Батлера надо заставить подождать где-нибудь, хотя бы здесь, пока он, Фрэнк, съездит и потолкует с Эйлин.
Выслушав его, она, по всей вероятности, не станет с ним спорить.