— Полагаю, что так, — согласился Джесперс, изрядно беспокоясь, но стараясь держаться как можно предупредительнее.
— Вряд ли он может нам понадобиться раньше этого срока.
Но в случае чего я дам вам знать, и вы привезете его.
Впрочем, я уверен, что это не пот требуется, мистер Стеджер: надо думать, все сойдет благополучно.
— Они вернулись в вестибюль.
— Очень рад был снова повидать вас, мистер Стеджер, очень рад, — повторил Джесперс.
— Заходите, прошу вас!
Любезно распростившись с шерифом, Стеджер поспешил к Каупервуду.
При виде Каупервуда, поднимавшегося по возвращении из конторы в элегантном сером костюме и отлично сшитом пальто на крыльцо своего прекрасного особняка, никто бы не мог предположить, что он в эту минуту спрашивает себя, не последнюю ли ночь ему предстоит провести дома.
Ни выражение его лица, ни походка не свидетельствовали об угнетенном душевном состоянии.
Он вошел в прихожую, где, несмотря на ранний час, уже горел свет.
Навстречу ему попался старый чернокожий слуга Симс, прозванный «судомоем», который нес ведро угля для камина.
— Ну и стужа сегодня на дворе, мистер Каупервуд! — сказал Симс, считавший «стужей» любую температуру ниже шестидесяти градусов тепла по Фаренгейту.
Больше всего в жизни он сожалел о том, что Филадельфия расположена не в Северной Каролине, откуда он был родом.
— Да, холодновато, Симс! — рассеянно отвечал Каупервуд.
Он думал сейчас о своем доме, о том, каким дом этот выглядел с Джирард-авеню, когда он сейчас подходил сюда, и о том, что думали о нем, Каупервуде, соседи, когда видели его из своих окон.
Погода в этот день стояла ясная и холодная.
В приемной и в гостиной горели огни, ибо с тех пор, как его дела пошатнулись, Каупервуд особенно заботился о том, чтобы его жилище не выглядело мрачным и унылым.
В западном конце улицы лиловые и фиолетовые тени ложились на белую пелену снега.
Зеленовато-серый дом с окнами, в которых сквозь кремовые кружевные занавеси пробивался мягкий свет, казался сейчас особенно красивым.
Каупервуду вспомнилось, сколько энергии он потратил на постройку и убранство этого дома. Кто знает, удастся ли теперь сохранить его за собой?
— Где миссис Каупервуд? — очнувшись от своих мыслей, спросил он негра.
— Кажется, в гостиной, сэр.
Каупервуд стал подниматься по лестнице, размышляя о том, что вот и старый Симс скоро лишится места, если только Лилиан после разорения не пожелает оставить его у себя. Но это было бы на нее очень не похоже.
Он вошел в гостиную, где за овальным столом, стоявшим посредине комнаты, сидела миссис Каупервуд, пришивая крючок и петельку к юбочке маленькой Лилиан.
Заслышав шаги мужа, она подняла глаза и улыбнулась, как все последние дни, странной, неуверенной улыбкой, свидетельствовавшей о душевной боли, страхе, мучительных подозрениях.
— Что слышно, Фрэнк? — осведомилась она.
Улыбку, игравшую на ее губах, можно было сравнить со шляпой, поясом или брошкой, которые по желанию снимают и надевают.
— Ничего особенного, — со своей обычной беззаботностью отвечал он, — если не считать того, что я, кажется, проиграл дело.
Стеджер скоро будет здесь с ответом.
Он прислал мне записку, что зайдет сегодня вечером.
Ему не хотелось говорить напрямик, что дело окончательно проиграно.
Он знал, что Лилиан и без того в тяжелом состоянии, и не хотел ошеломлять ее еще такою вестью.
— Не может быть! — со страхом и удивлением прошептала она, вставая.
Она всегда вращалась в таком мире, где не думают о тюрьмах, где жизнь течет размеренно изо дня в день, в мире, куда не вторгаются такие страшные понятия, как суд или арест, и эти последние месяцы просто сводили ее с ума.
Каупервуд так решительно отстранял ее от своей жизни, так мало посвящал в свои дела, что она пребывала в полной растерянности, не понимая, что, собственно, происходит.
Все, что ей было известно, она узнала от родителей и сестры Фрэнка да еще из газет, которые читала тайком.
Она ни о чем не подозревала даже в тот день, когда Фрэнк отправился в окружную тюрьму, и только старый Каупервуд, вернувшись, рассказал ей о случившемся.
Для нее это было страшным ударом.
А теперь Фрэнк так спокойно наносит ей новый удар, которого она, правда, с замиранием сердца ждала каждый день, каждый час. Это было уж слишком!
Лилиан, стоявшая перед мужем с детской юбочкой в руках, все еще казалась прелестной женщиной, несмотря на то, что ей уже было сорок — на пять лет больше, чем Каупервуду.
На ней было платье, сшитое в дни их недавнего процветания, из тяжелого кремового шелка с темно-коричневой отделкой, которое очень шло ей.
Глаза Лилиан чуть-чуть ввалились и веки покраснели, но, помимо этого, ничто не выдавало ее тяжелых душевных переживаний.
В ней отчасти еще сохранилось то мягкое спокойствие, которое десять лет назад так пленило Каупервуда.
— Какой ужас! — тихо произнесла она, и ее руки задрожали.
— Какой ужас!
И ничего больше нельзя сделать?
Неужели тебе не избегнуть тюрьмы?
Ее отчаяние и страх отталкивающе подействовали на Каупервуда.
Ему нравились более сильные, более решительные женщины, но все-таки она была его женой и когда-то он любил ее.