— Да, похоже на то, — отвечал он, и в его голосе впервые за последние годы прозвучали теплые нотки, ибо он от души жалел Лилиан, хотя в то же время и опасался проявлять нежность, которую она могла бы ложно истолковать, тогда как он уже давно не питал к ней никаких чувств.
Но Лилиан была не так глупа и понимала, что прозвучавшее в его голосе сострадание было вызвано только поражением, понесенным им, а стало быть, и ею.
Она усилием воли сдержала слезы, но тем не менее была растрогана.
Отзвук прежней нежности в его словах вызвал в ней воспоминания о далеких, навсегда ушедших днях.
О, если бы их можно было вернуть!
— Я не хочу, чтобы ты так убивалась из-за меня, — сказал Каупервуд, прежде чем она успела заговорить.
— Я еще не сдался.
И я выкарабкаюсь из этой истории.
Мне, правда, придется сесть в тюрьму, чтобы еще больше не запутать положения.
К тебе у меня одна только просьба — не унывать в присутствии других членов семьи, особенно отца и матери.
Необходимо поддержать в них бодрость духа.
На мгновение ему захотелось взять ее за руку, но он сдержался.
Лилиан мысленно отметила это движение. Какая разница по сравнению с тем, что было десять — двенадцать лет назад!
Но теперь это не причиняло ей такой боли, какую она испытала бы прежде.
Она смотрела на мужа и не находила слов.
Да и что могла она ему сказать?
— Значит, если все так и будет, тебе скоро придется нас покинуть? — с трудом выжала она из себя.
— Я еще не знаю.
Возможно, даже сегодня, возможно, в пятницу.
А может быть, только в понедельник.
Я жду вестей от Стеджера.
Он должен быть здесь с минуты на минуту.
В тюрьму!
В тюрьму!
Фрэнк, ее муж, опора всей семьи, должен будет сесть в тюрьму!
Она и сейчас еще не понимала, за какую провинность, и стояла в недоумении: что же ей теперь делать, как быть?
— Может быть, нужно что-нибудь для тебя приготовить? — спросила она вдруг, словно очнувшись от сна.
— Не могу ли я быть чем-нибудь полезной?
Скажи, Фрэнк, а не лучше ли тебе уехать из Филадельфии?
Ведь, если ты не хочешь, тюрьмы можно избежать.
Впервые в жизни Лилиан изменило ее невозмутимое спокойствие.
Он посмотрел на нее холодным, испытующим взглядом: трезвый ум дельца тотчас же пробудился в нем.
— Это было бы равносильно признанию своей вины, Лилиан, а я невиновен, — сухо отвечал он.
— Я не сделал ничего, что могло бы вынудить меня бежать, равно как и ничего, что заслуживало бы уголовного наказания.
Я иду туда лишь затем, чтобы выгадать время.
Нельзя без конца тянуть этот процесс.
Пройдет известный срок, не слишком долгий, и меня освободят — либо по суду, либо в результате ходатайства о помиловании.
Сейчас же я считаю целесообразным не опротестовывать приговора.
Я и не подумаю бежать из Филадельфии.
Из пяти членов верховного суда двое высказали «особое мнение», а это достаточно веское доказательство того, что преследование возбуждено против меня безосновательно.
Лилиан поняла, какую ошибку она допустила.
Его ответ все разъяснил ей.
— Я совсем не то хотела сказать, Фрэнк, — виноватым тоном проговорила она.
— Ты и сам понимаешь!
Конечно, я знаю, что ты невиновен!
И как могла бы я, именно я, тебя заподозрить?
Она замолчала, ожидая услышать какой-нибудь ответ, может быть, ласковое слово — отзвук былой страстной любви… Но он уже сел за письменный стол, и мысли его были заняты другим.
Лилиан снова до боли ощутила ложность своего положения.
Как все это грустно и как безнадежно!
Что же ей делать дальше?