И как намерен поступить Фрэнк?
Внутренняя дрожь сотрясала Лилиан, но вялая, безвольная натура заставляла ее сдерживаться и молчать — зачем отнимать у него время?
О чем говорить?
Все равно ничего путного из этих разговоров не выйдет.
Он больше не любит ее — и этим все сказано.
Ничто на свете, даже эта трагедия, не соединит их снова.
Он любит другую женщину — Эйлин, и ему безразличны тревожные мысли жены, ее страхи, ее скорбь и отчаяние.
В страстном желании видеть его свободным он способен был усмотреть намек на то, что он виновен, сомнение в его правоте, неодобрение его действий!
Она на миг отвернулась, а он встал и направился к двери.
— Я вернусь через несколько минут, — сказал он.
— Ребятишки дома?
— Да, они в детской, — тихо отвечала она, растерянная и подавленная.
«Ах, Фрэнк!» — чуть было не сорвалось у нее, но, прежде чем она успела раскрыть рот, он уже сбежал по лестнице и скрылся.
Лилиан вернулась к столу, прикрывая рукой дрожащие губы.
Глаза ее подернулись дымкой глубокой грусти. Неужели, думалось ей, жизнь могла обернуться так печально, а любовь так окончательно, так бесповоротно угаснуть?
Ведь десять лет назад… Нет, зачем бередить душу воспоминаниями?
Значит, это возможно, и никакие размышления тут не помогут.
Уже второй раз жизнь ее рассыпается прахом. Первый муж умер, а второй изменил, полюбил другую, и вдобавок ему еще грозит тюрьма.
Почему на нее обрушиваются все эти несчастья?
Неужели она такая дурная женщина?
Что ей теперь делать?
К кому обратиться?
Она не представляла себе, на какой срок может быть осужден Фрэнк.
На год? Или на пять лет, как пишут газеты?
О боже!
За пять лет дети позабудут отца.
Она прижала руку ко лбу, где ощущала тупую боль.
Лилиан пыталась мысленно проникнуть в будущее, но сейчас голова ее была пуста.
И вдруг, помимо воли, грудь ее бурно заколыхалась, резкие болезненные спазмы сжали ей горло, глаза начало жечь, и она разразилась судорожными, горестными, безутешными рыданиями почти без слез.
Сперва она не могла овладеть собой и стояла, вздрагивая всем телом, но постепенно глухая боль начала стихать, и Лилиан снова стала такой же, какой была прежде.
«Зачем плакать? — с необычайной страстностью вдруг спросила она себя.
— К чему сокрушаться так бурно и тщетно?
Разве это поможет?»
Но, несмотря на столь мудрые философские увещевания, она все еще слышала отголоски бури, потрясшей ее душу.
«Зачем плакать?»
Она могла с таким же успехом сказать: «Как же мне не плакать?» — могла, но не хотела. Вопреки разуму и логике она знала, что эта буря не пронеслась мимо, что тучи сгустились, нависли над нею и гроза еще грянет с новой силой.
50
Приход Стеджера с известием, что шериф не станет ничего предпринимать до понедельника, когда Каупервуд должен будет сам явиться к нему, несколько разрядил атмосферу.
Такая отсрочка давала возможность все обдумать не торопясь и уладить кое-какие домашние дела.
Каупервуд как можно мягче сообщил обо всем родителям, переговорил с отцом и братьями о необходимости безотлагательно подготовиться к переезду в более скромное жилище.
Они совместно обсудили кучу разных второстепенных подробностей — ведь рушилось очень большое хозяйство; кроме того, Каупервуд не раз совещался со Стеджером и нанес визиты Дэвисону, Эвери Стоуну (представителю фирмы «Джей Кук и К°»), Джорджу Уотермену (прежний хозяин Каупервуда Генри Уотермен уже умер), бывшему казначею штата Ван-Ностренду, после выборов больше не занимавшему этот пост, и многим другим лицам; словом, хлопот было немало.
Раз уж на самом деле приходилось садиться в тюрьму, он хотел, чтобы его друзья-финансисты объединились и походатайствовали за него перед губернатором.
Поводом для такого ходатайства и его отправной точкой должно было служить «особое мнение» двух членов верховного суда.
Каупервуд хотел, чтобы Стеджер проследил за этим, а сам он, не щадя сил, спешил повидаться со всеми, кто мог бы оказаться ему полезен, в том числе с Эдвардом Таем, который по-прежнему имел контору на Третьей улице, Ньютоном Таргулом, Артуром Райверсом, Джозефом Зиммерменом, «текстильным королем», который теперь стал миллионером, судьей Китченом, Тэренсом Рэлихеном, бывшим представителем финансовых кругов в Гаррисберге, и множеством других.
Рэлихена Каупервуд попросил связаться с газетами и постараться настроить их так, чтобы они начали кампанию за его освобождение, а Уолтера Ли — организовать сбор подписей под петицией к губернатору о помиловании. Предполагалось, что эту петицию подпишут все крупные финансисты и другие видные люди.
Ли, так же, как Рэлихен и многие другие, охотно обещал ему свое содействие.
Больше предпринимать было, в сущности, нечего, оставалось еще только урывками встречаться с Эйлин, что среди всех хлопот и спешных дел порою казалось совершенно невозможным. И все же он выбирал время для этих встреч, так велико было его стремление отогреться в лучах ее любви.
Какие у нее были глаза все эти дни!
Они пылали желанием никогда не разлучаться с ним, видеть его счастливым!
Подумать только, что его так терзают — ее Фрэнка!