Не наваливайтесь на барьер!
Помните, что вы находитесь перед судом!
Аккермен, положив оба локтя на барьер, стоял так, словно непринужденно беседовал с приятелем по ту сторону забора, подле своего дома. Услышав окрик судьи, он, впрочем, поспешил выпрямиться, сохраняя на лице все то же простодушное и виноватое выражение.
— Постарайтесь-ка взять в толк то, что я вам скажу.
Украв кусок свинцовой трубы, вы совершили преступление.
Вы меня слышите?
И я мог бы сурово покарать вас за это!
Имейте в виду, что закон дает мне право посадить вас на год в исправительную тюрьму, понимаете ли вы, что это значит — год каторжной работы за кражу куска трубы!
Итак, если вы способны соображать, вслушайтесь хорошенько в мои слова.
Я не стану сейчас же отправлять вас в тюрьму.
Я немного повременю с этим, хотя приговор будет гласить — год исправительной тюрьмы. Целый год!
Лицо Аккермена посерело. Он провел языком по пересохшим губам.
— Но приговор не будет сейчас приведен в исполнение. Он останется висеть над вами, и, если вас снова поймают при посягательстве на чужую собственность, вы понесете наказание разом и за то преступление и за это.
Вы меня поняли?
Ясно, что это значит?
Отвечайте!
Вы поняли?
— Да, сэр!
Понял, сэр! — пробормотал негр.
— Это значит, что сейчас вы меня отпустите, вот что!
В публике расхохотались, и даже сам судья с трудом сдержал улыбку.
— Я вас отпускаю до первой провинности! — громовым голосом воскликнул он.
— Если только вы опять попадетесь на воровстве, вас сейчас же приведут сюда, и тогда уж вы отправитесь в исправительную тюрьму на год и сверх того еще на тот срок, какой вам тогда присудят.
Понятно?
А теперь проваливайте, да впредь ведите себя хорошо!
Не вздумайте снова красть.
Займитесь какой-нибудь работой!
Не воруйте больше, слышите!
Не дотрагивайтесь до того, что вам не принадлежит!
И не попадайтесь мне снова на глаза!
Не то я вас уж наверняка упеку в тюрьму!
— Да, сэр!
Нет, сэр! Я больше не буду, — залепетал Аккермен.
— Никогда больше не стану трогать чужого.
Он поплелся к выходу, легонько подталкиваемый судебным приставом, и был наконец благополучно выпровожен за дверь под перешептыванье и смех публики, немало позабавившейся его простотой и неуместной суровостью Пейдерсона.
Но пристав тут же объявил слушание следующего дела, и внимание присутствующих обратилось на других подсудимых.
Это было дело двух взломщиков, которых Каупервуд не переставал разглядывать с нескрываемым интересом.
Он впервые в жизни присутствовал при вынесении приговора.
Ему еще ни разу не доводилось бывать ни в участковом, ни в городском уголовном суде и лишь изредка — в гражданском.
Он был доволен тем, что негра отпустили на все четыре стороны и что Пейдерсон проявил больше здравого смысла и человечности, чем можно было от него ожидать.
Каупервуд осмотрелся, отыскивая глазами Эйлин.
Он возражал против ее присутствия в суде, но она могла с этим не посчитаться.
И правда, она была здесь, в самых задних рядах, зажатая в толпе, под густой вуалью; значит, все-таки пришла!
Эйлин была не в силах противиться желанию поскорее узнать участь своего возлюбленного, собственными ушами услышать приговор, быть подле Фрэнка в этот час тягчайшего, как ей думалось, испытания.
Она была возмущена, когда его ввели в зал вместе с уголовниками и заставили ждать на виду у всех, но тем более восхищалась его достоинством, осанкой и самоуверенностью, не изменившей ему даже в эти минуты.
Он нисколько не побледнел, мысленно отметила она, вот он стоит, все такой же спокойный и собранный, как всегда.
Ах, если б только он мог видеть ее сейчас! Если б он хоть взглянул в ее сторону, она приподняла бы вуаль и улыбнулась ему!
Но он не смотрел, так как не хотел видеть ее здесь.
Все равно в скором времени она встретится с ним и все ему расскажет!
С обоими взломщиками судья разделался быстро, приговорив каждого к году исправительной тюрьмы, и их увели, растерянных, видимо, не отдававших себе ясного отчета ни в тяжести своего преступления, ни в том, что ждало их в будущем.