Какой бесконечно долгий пробел в его и в ее жизни!
Но она будет ждать.
Все лучше, чем восемь или десять лет, а она опасалась и такого приговора.
Может быть, теперь, когда самое тяжелое позади и Фрэнк очутится в тюрьме, губернатор помилует его.
Судья Пейдерсон уже потянул к себе папку с делом Стинера. Он был доволен собой: финансисты теперь не могут сказать, что он не обратил должного внимания на их ходатайство в пользу Каупервуда. С другой стороны, и политические деятели будут удовлетворены: он наложил на Каупервуда почти максимальную кару, но так, что со стороны могло показаться, будто он учел просьбы о снисхождении.
Каупервуд сразу раскусил этот трюк, но не утратил своего обычного спокойствия.
Он только подумал, как это трусливо и гадко.
Судебный пристав хотел было увести его.
— Пусть осужденный еще побудет здесь, — неожиданно остановил его судья.
Секретарь уже назвал Джорджа Стинера, и Каупервуд в первую минуту не понял, зачем судья задерживает его, но только в первую минуту.
Надо, чтобы он выслушал еще и приговор по делу своего соучастника.
Стинеру были заданы обычные вопросы.
Рядом с бывшим казначеем все время стоял его адвокат Роджер О'Мара, ирландец по происхождению, опытный политик, консультировавший Стинера с первой минуты его злоключений; впрочем, сейчас даже он не нашелся что сказать и только попросил судью учесть прежнюю безукоризненную честность его подзащитного.
— Джордж Стинер, — начал судья, и все присутствующие, в том числе и Каупервуд, насторожились.
— Поскольку ваше ходатайство о пересмотре дела и об отмене приговора отклонено, суду остается лишь определить наказание, соответствующее характеру вашего преступления.
Я не хочу отягчать нравоучениями и без того тяжелую для вас минуту. Но все же не премину сурово осудить ваши действия.
Злоупотребление общественными средствами стало язвой нашего времени, и если не пресечь это зло со всей решимостью, то оно в конце концов разрушит весь наш общественный порядок.
Государство, разъедаемое коррупцией, становится нежизнеспособным.
Ему грозит опасность рассыпаться при первом же серьезном испытании.
Я считаю, что ответственность за ваше преступление и за все ему подобные в значительной мере ложится на общество.
До последнего времени общество с недопустимым равнодушием взирало на мошеннические проделки должностных лиц.
Наша политика должна руководствоваться более высокими и более чистыми принципами, наше общественное мнение должно клеймить позором злоупотребление государственными средствами.
Недостаточная принципиальность общества и сделала возможным ваше преступление.
Помимо этого, я не усматриваю в вашем деле никаких смягчающих обстоятельств.
Судья Пейдерсон для большего эффекта сделал паузу.
Он близился к вершине своего красноречия и хотел, чтобы его слова запечатлелись в умах слушателей.
— Общество вверило свои деньги вашему попечению, — торжественно продолжал он.
— Вам было оказано высокое, священное доверие.
Вы должны были охранять двери казначейства, как серафим — врата рая, и пылающим мечом неподкупной честности грозить каждому, кто посмел бы приблизиться к ним с преступной целью.
Этого требовало от вас ваше положение выборного представителя общества.
Учитывая все обстоятельства вашего дела, суд не может применить к вам меру наказания мягче наивысшей меры, предусмотренной законом.
Но, согласно статье семьдесят четвертой Уголовного кодекса, суды нашего штата не вправе приговаривать к заключению в исправительную тюрьму на срок, истекающий между пятнадцатым ноября и пятнадцатым февраля, и эта статья заставляет меня снизить на три месяца тот максимальный срок, к которому я должен был бы приговорить вас, а именно: пять лет.
Посему суд приговаривает вас к уплате в пользу округа штрафа в пять тысяч долларов, — Пейдерсон отлично знал, что Стинер не в состоянии выплатить эту сумму, — к одиночному заключению в Восточной тюрьме и принудительным работам сроком на четыре года и девять месяцев со взятием под стражу во исполнение приговора.
Судья положил бумаги на стол и задумчиво потер рукою подбородок; Каупервуда и Стинера поспешно увели.
Батлер, вполне удовлетворенный исходом разбирательства, одним из первых покинул зал суда.
Убедившись, что все кончено и ей здесь больше нечего делать, Эйлин тоже торопливо пробралась к дверям, а через несколько минут после нее ушли отец и братья Каупервуда.
Они хотели дождаться его на улице и проводить в тюрьму.
Остальные члены семьи с волнением дожидались известий дома, поэтому Джозефа немедленно отправили к ним.
Между тем небо заволокло тучами, день нахмурился, и казалось, вот-вот пойдет снег.
Эдди Зандерс, получивший на руки все относящиеся к делу бумаги, заявил, что нет нужды возвращаться в окружную тюрьму.
Поэтому все пятеро — Зандерс, Стеджер и Фрэнк с отцом и братом — сели на конку, конечная станция которой всего на несколько кварталов отстояла от Восточной тюрьмы.
Через полчаса все они уже стояли у ее ворот.
53
Восточная тюрьма штата Пенсильвании, в которой Каупервуду предстояло отбыть четыре года и три месяца одиночного заключения, находилась на углу улиц Фейермаунт и Двадцать первой, в огромном здании из серого камня; хмурое и величественное, это здание несколько напоминало дворец Сфорца в Милане, хотя, разумеется, в архитектурном отношении сильно ему уступало.
Его серые стены окружали целый квартал, и оно высилось одинокое и неприступное, как и положено тюрьме.
Стена, опоясывавшая огромную — свыше десяти акров — тюремную территорию и сообщавшая ей значительную долю ее угрюмого величия, имела тридцать пять футов в вышину и свыше семи в толщину.
Сама тюрьма, невидимая с улицы и состоявшая из семи корпусов, раскинувшихся наподобие щупалец осьминога вокруг центрального здания, занимала почти две трети огороженного стеною пространства, так что для лужаек и газонов оставалось очень мало места.
Эти корпуса, вплотную примыкавшие к наружным стенам, имели сорок два фута в ширину и сто восемьдесят в длину; четыре из них были двухэтажные.
Вместо окон там были лишь узенькие просветы под самым потолком длиной не больше трех с половиной футов и шириной дюймов в восемь. При некоторых камерах нижнего этажа были устроены крохотные дворики — десять на шестнадцать футов, то есть размером не превышающие самих камер и, в свою очередь, обнесенные высокими кирпичными стенами.
Стены камер, полы и крыши — все было из камня; камнем были выложены и коридоры, имевшие лишь десять футов в ширину, и одноэтажные галереи, достигавшие в вышину пятнадцати футов.