Это был маленький, смуглый кривобокий человечек. Одна нога у него была короче другой, а следовательно, и одно плечо ниже другого.
Несмотря на впалую грудь, косые глаза и неровную походку, он двигался довольно проворно.
Одежда его состояла из мешковатых полосатых штанов и такой же полосатой, как полагалось в тюрьме, куртки, из-под которой виднелась рубаха с открытым воротом; на голове у него сидела непомерной величины полосатая же шляпа с оттопыренными полями, показавшаяся Каупервуду особенно отвратительной.
Фрэнк не мог отделаться от неприятного впечатления, которое произвели на него косые глаза этого человека.
У «старосты» была дурацкая и льстивая манера каждую минуту отдавать честь, прикладывая руку к шляпе.
Это был «домушник», и ему «припаяли» десять лет, но благодаря хорошему поведению он добился чести работать в канцелярии без унизительного мешка, натянутого на голову.
За это он был весьма признателен начальству.
Сейчас он смотрел на Кендала глазами боязливой собаки, а на Каупервуда поглядывал лукаво, как бы показывая, что прекрасно понимает его положение и не питает к нему доверия.
В глазах обычного арестанта все товарищи по несчастью одинаковы; более того, он утешается сознанием, что все они не лучше его.
Пусть судьба жестоко расправилась с ним, — он в мыслях не менее жестоко расправляется с другими заключенными.
Малейший намек, преднамеренный или случайный, что я, мол, праведнее тебя, в стенах тюрьмы считается самым тяжким, самым непростительным грехом.
Этот «староста» был так же неспособен понять Каупервуда, как муха — понять движение маховика, но, мелкая сошка, он был уверен, что раскусил новичка.
Мошенник — мошенник и есть, а потому Каупервуд для него ничем не отличался от последнего карманного воришки.
Он немедленно почувствовал желание унизить его, поставить на одну доску с собой.
— Вам придется вынуть из карманов все, что у вас есть, — обратился Кендал к Каупервуду.
Обычно он просто приказывал:
«Обыскать заключенного!»
Каупервуд шагнул к нему и вынул бумажник с двадцатью пятью долларами, перочинный нож, карандаш, маленькую записную книжку и крохотного слоненка из слоновой кости, подаренного ему Эйлин «на счастье», вещицу, которой он очень дорожил именно потому, что это был ее подарок.
Кендал с любопытством посмотрел на слоненка.
— Можете увести, — кивнул он «старосте». Каупервуду еще предстояла процедура переодевания и купанья.
— За мной, — сказал тот и, пройдя вперед, ввел Каупервуда в соседнюю комнату, где за загородками стояли три старые чугунные ванны, а на грубых деревянных полках лежало простое мыло, жесткое, застиранное полотенце и прочие умывальные принадлежности. Рядом с полками были вбиты крючки для одежды.
— Залазь сюда, — распорядился «староста» Томас К°юби, показывая на одну из ванн.
Каупервуд понял, что это было началом мелочного и неотступного надзора, но счел за благо сохранить свое обычное благодушие.
— Сейчас, сию минуту, — сказал он.
«Староста» несколько смягчился.
— Сколько тебе припаяли? — осведомился он.
Каупервуд недоумевающе посмотрел на него.
Он не понял вопроса.
«Староста», сообразив, что новичок не знает тюремного жаргона, повторил:
— Сколько же тебе припаяли?
Ну, на сколько лет засадили?
— А! Понимаю, — ответил Каупервуд.
— На четыре года и три месяца.
Он решил не раздражать этого человека.
Так будет лучше.
— За что? — полюбопытствовал К°юби.
Каупервуд на мгновение растерялся.
— За кражу, — отвечал он.
— Ну, ты легко отделался! — заметил К°юби.
— Меня закатали на целый десяток.
Судья попался дубина.
К°юби никогда не слыхал о преступлении Каупервуда.
А если бы и слыхал, не мог бы понять всех тонкостей его дела.
Каупервуд не испытывал ни малейшего желания продолжать беседу, да и не знал, что говорить.
Ему хотелось, чтобы этот субъект поскорее убрался отсюда. Но тот продолжал стоять.
Лучше уж поскорее очутиться в камере наедине с собой!
— Да, это обидно! — посочувствовал он, и «староста» тотчас понял, что перед ним не свой брат арестант, иначе он не сказал бы ничего подобного.
К°юби открыл краны.
Каупервуд тем временем разделся и теперь стоял голый, не смущаясь присутствием этого дикаря.
— Не позабудь и башку ополоснуть! — сказал К°юби и вышел.