Пока ванна наполнялась, Каупервуд размышлял над своей участью.
Поразительно, до чего жестоко обходилась с ним судьба в последнее время.
В отличие от большинства людей в его положении, он не терзался угрызениями совести и не считал себя виновным в бесчестном поступке.
Ему просто не повезло.
Подумать только, что он очутился здесь в этой огромной безмолвной тюрьме, что он арестант и должен теперь стоять возле этой отвратительной чугунной ванны, а за ним надзирает тронувшийся в уме преступник!
Он сел в ванну, наскоро помылся едким желтым мылом и вытерся грубым серым полотенцем, потом потянулся за бельем, но оно исчезло.
В эту минуту вошел К°юби.
— Поди-ка сюда! — бесцеремонно позвал он.
Каупервуд нагишом последовал за ним Его провели через канцелярию в комнату, где были весы, измерительные приспособления, регистрационные книги и прочее.
К нему снова подошел К°юби, ожидавший у двери, а писарь, завидев его, машинальным движением взял чистый бланк.
Кендал внимательно оглядел статную фигуру Каупервуда, начинавшего уже полнеть в талии, и мысленно отметил, что этот заключенный сложением выгодно отличается от большинства своих собратьев.
— Становись на весы! — скомандовал К°юби.
Каупервуд повиновался. Надзиратель подвигал гирями и тщательно проверил цифры.
— Вес — сто семьдесят пять! — объявил он.
— Теперь вот сюда!
Он указал на стену, по которой вверх от пола тянулась тонкая вертикальная планка семи с половиной футов в высоту. По ней скользила рейка, опускавшаяся на голову стоявшего у стены человека.
Сбоку на планке были отмечены дюймы и доли дюйма — половинки, четверти, осьмушки и так далее, справа находилось приспособление, измеряющее длину руки.
Каупервуд понял, что от него требуется, и, став под рейку, застыл в неподвижности.
— Ноги вместе, плотней к стене! — командовал К°юби.
— Вот так!
Пять футов девять дюймов и десять шестнадцатых! — выкрикнул он, и писарь занес эти данные в регистрационный бланк.
Затем К°юби достал рулетку и принялся измерять плечи Каупервуда, его ноги, грудь, талию, бедра.
Он громко называл цвет его глаз, волос, усов и, заглянув ему в рот, добавил в заключение:
— Зубы все целы!
После того как Каупервуд еще раз сообщил свой адрес, возраст, профессию и на вопрос, знает ли он какое-нибудь ремесло, дал отрицательный ответ, ему разрешили вернуться в ванную комнату и надеть приготовленную для него тюремную одежду — грубое шершавое белье, белую бумажную верхнюю рубаху с открытым воротом, толстые голубовато-серые бумажные носки, каких он никогда в жизни не носил, и необыкновенно жесткие и тяжелые, словно сделанные из дерева или железа, башмаки со скользкими подошвами.
Затем он облачился в мешковатые арестантские штаны из полосатой ткани и бесформенную куртку.
Он понимал, что в этом костюме у него нелепый и жалкий вид.
Когда он снова вошел в канцелярию надзирателя, его охватило какое-то странное, мучительное чувство безнадежности, которое он никогда еще не испытывал и сейчас всячески старался подавить в себе.
Так вот, значит, как поступает общество с преступником.
Отталкивает его от себя, срывает с него приличные одежды, облекает вот в эти отрепья.
Тоска и злоба овладели им; как он ни силился, ему не удавалось справиться с нахлынувшими на него ощущениями.
Он всегда ставил себе за правило — скрывать то, что он чувствует, но сейчас это было ему не под силу.
В подобной одежде он чувствовал себя униженным, несуразным и знал, что таким же видят его и другие.
Огромным усилием воли он все же заставил себя казаться спокойным, покорным и внимательным ко всем, кто теперь над ним начальствовал.
В конце концов, думал он, надо смотреть на это, как на игру, как на дурной сон, или представить себе, что ты попал в болото, из которого, если повезет, еще есть надежда благополучно выбраться.
Он верил в свою звезду.
Долго так продолжаться не может.
Это только нелепая и непривычная роль, в которой он выступает на давно изученных им подмостках жизни.
Кендал тем временем продолжал разглядывать Каупервуда.
— Ну-ка подыщи для него шляпу! — приказал он своему помощнику. Тот подошел к шкафу с нумерованными полками, достал оттуда безобразную полосатую шляпу с высокой тульей и прямыми полями и предложил Каупервуду примерить ее.
Шляпа пришлась более или менее впору, и Каупервуд решил, что настал конец его унижениям.
Больше, казалось, уже не во что было его наряжать.
Но он ошибся.
— Теперь, К°юби, отведи его к мистеру Чепину, — приказал Кендал.
К°юби знал свое дело.
Он отправился назад в ванную и принес оттуда вещь, о которой Каупервуд знал лишь понаслышке: белый в синюю полоску мешок, по длине и ширине размером приблизительно в половину обыкновенной наволочки. Развернув мешок, К°юби встряхнул его и приблизился к Каупервуду.
Таков был обычай.
Применение мешка, установившееся еще в ранние времена существования тюрьмы, имело целью лишить заключенного ориентации и тем самым предупредить возможность побега.
С этого мгновения Каупервуд уже не имел права общаться с кем-либо из заключенных, вступать с ними в беседу, даже видеть их; разговаривать с тюремным начальством тоже воспрещалось, он обязан был лишь отвечать на вопросы.
Это было жестокое правило, но оно строго соблюдалось здесь, хотя, как позднее узнал Каупервуд, и тут тоже можно было добиться известных послаблений.