— Придется тебе напялить эту штуку, — сказал К°юби, раскрывая мешок над головой Каупервуда.
Каупервуд понял.
Когда-то давно он слышал об этом обычае.
В первый миг он, правда, опешил и взглянул на мешок с неподдельным удивлением, но тут же с готовностью поднял руки, чтобы помочь натянуть его.
— Не надо, — сказал К°юби. — Опусти руки!
Я и сам справлюсь.
Каупервуд повиновался.
Мешок, нахлобученный на голову, доходил ему до груди, так что он ничего не видел.
Он почувствовал себя несчастным, пришибленным, почти раздавленным.
Эта белая в синюю полоску тряпка едва не лишила его самообладания.
Неужели, подумал он, нельзя было избавить меня от такого крайнего унижения?
— Пойдем! — сказал ему провожатый, и Каупервуда повели — куда, этого он уже не видел.
— Оттяни малость нижний край да поглядывай под ноги, — посоветовал К°юби. Каупервуд так и сделал, теперь он уже смутно видел ноги и кусок пола, на который ступал.
И так его, словно слепого, вели сначала по короткому переходу, потом по длинному коридору, через комнату, где сидели дежурные надзиратели, и, наконец, вверх по узенькой железной лестнице, к надзирателю второго этажа.
Здесь он услышал голос К°юби:
— Мистер Чепин, я привел вам от мистера Кендала нового арестанта.
— Сейчас иду, — донесся откуда-то неожиданно приятный голос.
Чья-то большая, тяжелая рука подхватила Каупервуда за локоть, и его повели дальше.
— Теперь уж недалеко, — произнес тот же голос. — А там я сниму с вас мешок. И Каупервуд почему-то, — возможно, потому, что в этих словах ему послышалась нотка сочувствия, — почувствовал, как судорога свела ему горло.
Оставалось сделать всего несколько шагов.
Они подошли к двери, и провожатый Каупервуда открыл ее огромным железным ключом.
Затем та же большая рука тихонько его подтолкнула.
В ту же секунду он был освобожден от мешка и увидел, что находится в тесной выбеленной камере, довольно сумрачной, без окон, но с узким застекленным отверстием под потолком.
Посредине одной из боковых стен на крючке висела жестяная лампочка, видимо, служившая для вечернего освещения.
В одном углу стояла железная койка с соломенным тюфяком и двумя синими, вероятно, никогда не стиранными, одеялами.
В другом была приделана небольшая раковина с медным краном.
На стене против койки находилась маленькая полочка.
В ногах стоял грубый деревянный стул с уродливой круглой спинкой; в углу возле раковины торчала обмызганная метла.
Там же красовалась и чугунная параша, опорожнявшаяся в сточный желоб возле стены и, видимо, промывавшаяся вручную, из ведра.
В камере явно водились крысы и всякие паразиты, отчего там стоял пренеприятный запах.
Пол был каменный.
Взгляд Каупервуда, сразу охватив все это, остановился на тяжелой двери, крест-накрест забранной толстыми железными прутьями и снабженной массивным блестящим замком.
Он увидел также, что за этой железной дверью имелась вторая, деревянная, которая наглухо изолировала его от внешнего мира.
О ясном, живительном солнечном свете здесь нечего было и мечтать.
Чистота всецело зависела от охоты и умения заключенного пользоваться водой, мылом и метлой.
Оглядев камеру, Каупервуд перевел взор на надзирателя, мистера Чепина; это был крупный, тяжеловесный, медлительный человек, весь словно покрытый толстым слоем пыли, но явно незлобивый. Мундир тюремного ведомства мешковато сидел на его нескладной фигуре. Мистер Чепин стоял с таким видом, словно ему не терпелось скорее сесть.
Его грузное тело отнюдь не казалось сильным, добродушная физиономия сплошь поросла седоватой щетиной.
Плохо подстриженные волосы смешными патлами выбивались из-под огромной фуражки.
И тем не менее Чепин произвел на Каупервуда очень неплохое впечатление. Более того, сразу подумалось, что этот человек, пожалуй, отнесется к нему внимательнее, чем до сих пор относились другие. Это его ободрило.
Он не мог знать, что перед ним лишь надзиратель «пропускника», в ведении которого ему предстояло пробыть всего две недели, до полного ознакомления с правилами тюремного распорядка, и что сам он — всего лишь один из двадцати шести заключенных, вверенных мистеру Чепину.
Для упрощения знакомства сей почтенный муж подошел к койке и уселся на нее.
Каупервуду он указал на деревянный стул, и тот, пододвинув его к себе, в свою очередь, на него опустился.
— Ну, вот вы и здесь! — благодушнейшим тоном произнес мистер Чепин; он был человек немудрящий, благожелательный, многоопытный в обращении с заключенными и неизменно снисходительный к ним. Годы, врожденная доброта и религиозные убеждения — он был квакером — располагали его к милосердию, но в то же время многолетние наблюдения, как позднее узнал Каупервуд, привели его к выводу, что большинство заключенных по натуре скверные люди.
Как и Кендал, он всех их считал безвольными, ни на что не годными, подверженными различным порокам, и, в общем, не ошибался.
Но при этом он сохранял свое старческое добродушие и отеческую мягкость в обращении, ибо, подобно многим слабым и недалеким людям, превыше всего ставил человеческую справедливость и добропорядочность.
— Да, вот я и здесь, мистер Чепин, — просто отвечал Каупервуд. Он запомнил фамилию надзирателя, слышанную от «старосты», и старик был этим очень польщен.
Старый Чепин чувствовал себя несколько озадаченным.
Перед ним сидел знаменитый Фрэнк А. Каупервуд, о котором он не раз читал в газетах, крупный банкир, ограбивший городское казначейство.
И ему и его соучастнику Стинеру — это Чепин тоже вычитал из газет — предстояло отбыть здесь изрядный срок.
Пятьсот тысяч долларов в те дни были огромной суммой, гораздо более крупной, чем пять миллионов сорок лет спустя.