Он вышел, и дверь зловеще замкнулась за ним. Каупервуд остался один, немало огорченный последними словами Чепина.
Только две недели — потом его переведут от этого славного старика к другому, неизвестному надзирателю, с которым, возможно, не так-то легко будет поладить.
— Если я вам понадоблюсь — заболеете или еще чего случиться, у нас тут есть особый сигнал. — Чепин вновь приоткрыл дверь.
— Вывесьте полотенце на прутьях дверной решетки, только и всего.
Я увижу, когда буду проходить, и зайду узнать, что вам нужно.
Каупервуд, сильно упавший духом, на миг оживился.
— Слушаю, сэр, — сказал он. — Благодарю вас, мистер Чепин!
Старик ушел, и Каупервуд слышал, как на цементном полу постепенно замирали его шаги.
Он стоял, напрягая слух, и до него долетал чей-то кашель, глухое шарканье ног, гудение какой-то машины, металлический скрежет вставляемого в замок ключа.
Все эти звуки доносились едва слышно, как бы издалека.
Каупервуд приблизился к своему ложу: оно не отличалось чистотой, постельного белья на нем вовсе не было; он пощупал рукой узкий и жесткий тюфяк.
Так вот на чем отныне предстоит ему спать, ему, человеку, так любившему комфорт и роскошь, так умевшему ценить их!
Что, если бы Эйлин или кто-нибудь из его богатых друзей увидели его сейчас?
При мысли о насекомых, которые водились, вероятно, в этой постели, он почувствовал приступ тошноты.
Что тогда делать?
Единственный стул был очень неудобен.
Свет, пробивавшийся сквозь отверстие под потолком, скудно освещал камеру.
Каупервуд старался внушить себе, что понемногу привыкнет к этой обстановке, но взгляд его упал на парашу в углу, и он снова почувствовал отвращение.
Вдобавок здесь еще начнут шнырять крысы, на это очень похоже.
Ни картин, ни книг, ничего, что радовало бы глаз, даже размяться и то негде, а кругом ни души, только четыре голые стены и безмолвие, в которое он будет погружен на всю ночь, когда закроют наглухо наружную дверь.
Какая страшная участь!
Каупервуд сел и принялся обдумывать свое положение.
Итак, он все же заключен в Восточную тюрьму, где, по расчетам его врагов (в том числе и Батлера), ему придется провести четыре долгих года, даже больше.
Стинер, вдруг промелькнуло у него в голове, сейчас, вероятно, подвергается всем процедурам, каким только что подвергли его самого.
Бедняга Стинер!
Какого он свалял дурака!
Что ж, теперь пускай расплачивается за свою глупость.
Разница между ним и Стинером в том, что Стинера постараются вызволить отсюда.
Возможно, что уже сейчас его участь так или иначе облегчена, но об этом ему, Каупервуду, ничего не известно.
Он потер рукой подбородок и задумался — о своей конторе, о доме, о друзьях и родных, об Эйлин.
Потом потянулся за часами, но тут же вспомнил, что их отобрали.
Значит, вдобавок ко всему он лишен возможности узнавать время.
У него не было ни записной книжки, ни пера, ни карандаша, чтобы хоть чем-нибудь отвлечься.
К тому же он с самого утра ничего не ел.
Но это неважно.
Важно то, что он отрезан от всего мира, заперт тут в полном одиночестве, не знает даже, который теперь час, и не может ничего предпринять — ни заняться делами, ни похлопотать об обеспечении своего будущего.
Правда, Стеджер, вероятно, скоро придет навестить его.
Это как-никак утешительно.
Но все же, если вспомнить, кем он был раньше, какие перспективы открывались перед ним до пожара… а что стало с ним теперь!
Он принялся разглядывать свои башмаки, свою одежду.
Боже!..
Потом встал и начал ходить взад и вперед, но каждый его шаг, каждое движение гулом отдавались в ушах.
Тогда он подошел к двери и стал смотреть сквозь толстые прутья, но ничего не увидел, кроме краешка дверей двух других камер, ничем не отличавшихся от его собственной.
Усевшись, наконец, на единственный стул, он погрузился в раздумье, но, почувствовав усталость, решил все же испробовать грязную тюремную койку и растянулся на ней.
Оказывается, она не так уж неудобна.
И все же немного погодя он вскочил, сел на стул, потом опять начал мерить шагами камеру и снова сел.
В такой тесноте не разгуляешься, подумал он.
Нет, это невыносимо — словно ты заживо погребен!
И подумать только, что теперь ему придется проводить здесь все время — день за днем, день за днем, пока… Пока — что?
Пока губернатор не помилует его, или он не отбудет своего срока, или не иссякнут последние крохи его состояния… или…