— Да, мистер Чепин объяснил мне это, — отвечал Каупервуд.
— Большинство правил я теперь, видимо, знаю и постараюсь их не нарушать.
Ближайшие дни принесли с собой много изменений в тюремном быту Каупервуда, но, конечно, этого было далеко не достаточно, чтобы сделать его жизнь терпимой.
Обучая Каупервуда искусству плетения стульев, Бонхег недвусмысленно намекнул, что готов оказать ему целый ряд услуг.
Одной из побудительных причин такой готовности было следующее: ему не давало покоя, что к Стинеру приходит больше посетителей, чем к Каупервуду, что бывшему казначею время от времени присылают корзины с фруктами, которые он отдает надзирателю, и что его жене и детям разрешены свидания вне установленных сроков.
Бонхега разбирала зависть.
Как же это так, — свой брат надзиратель задается теперь перед ним, рассказывая, как весело живут в галерее номер четыре.
Бонхегу очень хотелось, чтобы Каупервуд воспрял духом и показал, что он тоже кое-что да значит.
Поэтому он начал с наводящих вопросов:
— Вот, я вижу, к вам каждый день приходят ваши адвокат и компаньон.
Но, может, вам еще кого-нибудь хотелось бы повидать?
Правда, наши правила не разрешают жене, сестре или кому-нибудь еще приходить в неположенные дни. — Тут он сделал паузу и многозначительно поглядел на Каупервуда, как бы давая понять, что намерен поведать ему нечто сугубо секретное.
— Но ведь далеко не все правила соблюдаются здесь в точности, — добавил он.
Не таков был Каупервуд, чтобы упустить представившийся случай.
Он чуть заметно улыбнулся — отчасти, чтобы дать выход своей радости, отчасти из желания показать Бонхегу, как он ему признателен, вслух же сказал:
— Дело в том, мистер Бонхег, что вы, я полагаю, лучше многих других понимаете, в каком я положении, и потому будем говорить с вами прямо.
Конечно, есть люди, которым хотелось бы прийти ко мне, но я боялся их приглашать, не зная, дозволено ли это.
Если вы мне пойдете навстречу, я буду вам очень признателен.
Мы с вами люди практические, и я прекрасно понимаю, что когда человеку оказывают услугу, он должен помнить, кому он этой услугой обязан.
Если при вашем содействии я начну пользоваться здесь большими удобствами, то докажу вам, что умею это ценить.
При себе у меня денег нет, но я всегда могу достать их и уж, конечно, постараюсь, чтобы вы получили надлежащее вознаграждение.
Толстые короткие уши Бонхега чуть покраснели.
Умные речи приятно слушать.
— Для вас я могу это устроить, — подобострастно заверил он Каупервуда.
— Положитесь на меня!
Когда бы и кого бы вы ни захотели видеть, дайте только мне знать.
Понятно, я должен соблюдать осторожность, да и вы тоже, но все это устроится.
И если у вас будет охота утром подольше остаться во дворике или выйти туда в другое время, — валяйте!
Беда невелика.
Я оставлю дверь открытой.
Если же поблизости окажется мистер Десмас или еще кто из начальства, я звякну ключом об вашу решетку, а вы войдете и закроете дверь.
Когда вам понадобится что купить, ну там варенья, яиц, масла или чего-нибудь в этом роде, — я все раздобуду.
Вы, наверное, захотите сделать свой стол немного разнообразнее.
— Я вам чрезвычайно признателен, мистер Бонхег, — спокойно и почтительно отвечал Каупервуд, с трудом сдерживая улыбку и сохраняя серьезную мину.
— Что касается того, о чем мы уже толковали, — повторил надзиратель (он имел в виду свидания в неположенные дни), то это я могу вам устроить в любое время.
Я знаю всех караульных.
Захочется вам кого видеть — пишите этому человеку записку и давайте ее мне. Когда он придет, пускай спросит меня, я уж проведу его к вам.
Разговаривать будете у себя в камере.
Понятно?
Но как только я легонько постучу, ему надо будет уходить.
Это уж вы запомните.
Так, значит, известите меня — и все.
Каупервуд был от души благодарен ему и высказал это в самых любезных выражениях.
Первая его мысль была об Эйлин: теперь она сможет навестить его, остается только сообщить ей об этом.
Надо, конечно, чтобы она надела густую вуаль, тогда ей ничто не будет угрожать.
Он сел писать, и когда пришел Уингейт, попросил его отправить письмо.
Два дня спустя, в три часа пополудни — точно в назначенное Каупервудом время — Эйлин явилась в тюрьму.
На ней был серый суконный костюм с белой бархатной отделкой и блестящими, как серебро, стальными гранеными пуговицами; белоснежная горностаевая горжетка, шапочка и муфта служили ей как для украшения, так и для защиты от холода.
Поверх этого бросающегося в глаза наряда она набросила длинную темную накидку, которую намеревалась снять сейчас же по приходе.
Эйлин одевалась для этого случая с величайшим тщанием и немало времени потратила на выбор прически, обуви, перчаток и золотых украшений.