Лицо ее, по совету Каупервуда, было скрыто под густой зеленой вуалью. Приехала она в такое время, когда Каупервуд предполагал, что будет один.
Уингейт обычно приходил в четыре, по окончании делового дня, а Стеджер если и являлся, то по утрам.
Необычность всего, что ей предстояло, очень волновала Эйлин; сойдя с конки — в данном случае этот способ передвижения показался ей наиболее подходящим, — она переулком направилась к тюрьме.
Холодная погода и серые тюремные стены под таким же серым небосводом наполнили ее душу отчаянием, но она изо всех сил старалась сохранять спокойствие, чтобы своим видом ободрить возлюбленного.
Она знала, как живо он воспринимает ее красоту, подчеркнутую соответствующим убранством.
В ожидании ее прихода Каупервуд постарался придать своей камере более или менее сносный вид.
Он лишний раз подмел пол и перестелил койку; затем побрился, причесал волосы и вообще по мере возможности привел себя в порядок.
Свою работу — стулья с неоконченными сиденьями — он засунул под койку.
Кружка и миска были вымыты и стояли на полке, а грубые, тяжелые башмаки он почистил щеткой, которой обзавелся для этой цели.
Никогда еще Эйлин не видела его таким! Вся эта обстановка уязвляла его эстетическое чувство.
Эйлин неизменно восхищалась вкусом, с которым он одевался, и его уменьем носить костюм, теперь же он предстанет перед ней в одежде, которую не скрасит никакая осанка!
Его душевное равновесие поддерживалось только непоколебимым сознанием собственного достоинства.
В конце концов он все же Фрэнк Каупервуд, а это что-нибудь да значит, как бы он ни был одет.
Эйлин будет того же мнения.
Ведь еще может прийти день, когда он опять станет свободен и богат, и Эйлин верит в это.
Кроме того, как бы он ни выглядел и в каких бы обстоятельствах ни находился, она будет все так же относиться к нему или даже любить его еще больше.
Если он и опасался чего-нибудь, то именно слишком бурных проявлений ее сострадания.
Какое счастье, что Бонхег сам предложил впустить Эйлин в камеру: разговаривать с ней через решетку было бы невыносимо.
По приходе в тюрьму Эйлин спросила мистера Бонхега, ее провели в центральное здание и немедленно послали за ним.
— Я хотела бы, если можно, навестить мистера Каупервуда, — пробормотала она, когда он предстал перед ней.
— Пожалуйста, я провожу вас, — с готовностью откликнулся Бонхег.
Уже при входе в центральное здание он был поражен юностью посетительницы, хотя и не мог разглядеть ее лица.
Это, однако, вполне соответствовало тому, что он ожидал от Каупервуда!
Человек, который сумел украсть полмиллиона долларов и обвести вокруг пальца весь город, конечно, пускается в самые удивительные приключения, а Эйлин выглядела как настоящая искательница приключений.
Он провел ее в комнату, где стоял его стол и где дожидались приходившие на свидание посетители, а сам поспешил к Каупервуду, сидевшему за работой. Легонько стукнув ключом о дверь, Бонхег доложил:
— Вас спрашивает какая-то молодая леди.
Привести ее сюда?
— Благодарю вас, конечно, приведите! — отвечал Каупервуд, и Бонхег быстро удалился, забыв — не намеренно, а лишь по недостатку чуткости — оставить дверь камеры незапертой, так что ему пришлось отпирать ее в присутствии Эйлин.
При виде длинного коридора, массивных дверей, всего этого помещения, геометрически точно перегороженного решетками, и серого каменного пола у Эйлин мучительно сжалось сердце.
Тюрьма, железные клетки!
И в одной из них он.
Обычно мужественная, она вся похолодела.
Ее Фрэнк в таком страшном месте!
Какая низость запереть его сюда!
Судьи, присяжные, юристы, тюремщики представлялись ей скопищем людоедов, свирепо взиравших на нее и ее любовь.
Громыхание ключа в замке и тяжело распахнувшаяся дверь еще усилили душевную тоску Эйлин.
Затем она увидела Каупервуда.
Памятуя об обещанной мзде, Бонхег впустил Эйлин и скромно удалился.
Эйлин смотрела на Фрэнка из-под вуали, боясь произнести хоть слово, так как она еще не была уверена, что надзиратель ушел.
А Каупервуд, который лишь огромным усилием воли держал себя в руках, не сразу подал ей знак, что они одни.
— Все в порядке, — сказал он наконец.
— Никого нет.
Эйлин подняла вуаль и, снимая накидку, украдкой оглядела тесную, словно сдавленную стенами камеру, увидела ужасное состояние Фрэнка, его бесформенную одежду, железную дверь позади него, которая вела во дворик.
Фрэнк в этой камере, где еще вдобавок из-под койки торчали незаконченные плетенки, производил на нее неестественное, жуткое впечатление.
Ее возлюбленный!
И в таких условиях!
Эйлин трясло как в лихорадке, и она тщетно пыталась заговорить.
Она нашла в себе силы лишь обнять его и, гладя по голове, забормотала:
— Мой дорогой, любимый!
Что они с тобой сделали!