Бедненький ты мой!
Она прижимала его голову к себе. Каупервуд прилагал все усилия, чтобы овладеть собой, но вдруг задрожал и лицо его перекосилось.
Ее любовь была так безгранична, так неподдельна; она успокаивала и вместе с тем, как он в том убеждался, расслабляла его, превращая в беспомощного ребенка.
Так или иначе, но под воздействием слепых, таинственных сил, порою берущих верх над разумом, он впервые в жизни потерял самообладание.
Глубокое волнение Эйлин, воркующий звук ее голоса, бархатная нежность ее рук, ее красота, всегда так властно манившая его и, быть может, еще более ослепительная здесь, среди этих нагих стен, его собственная униженность и бессилие — все это отняло у него остаток воли.
Он не понимал, что с ним случилось, старался справиться с собой, но не мог.
Когда, лаская его, она прижала к себе его голову, он почувствовал стеснение в груди, дыхание у него перехватило и болезненная судорога свела горло.
Странное и непривычное желание заплакать овладело им; он отчаянно этому противился, но все его существо было потрясено.
И словно для того, чтобы совсем доконать его, в воображении Каупервуда возникла своеобразная пестрая картина привольного мира, так недавно им покинутого, прекрасного, чарующего, в который он надеялся со временем вернуться.
Острее чем когда-либо ощутил он в этот миг всю унизительность своих грубых башмаков, рубахи из простой бумажной ткани, полосатой куртки и клички «арестант», которая навеки останется за ним.
Он порывисто отстранил Эйлин, повернулся к ней спиной, сжал кулаки; все его мускулы напряглись, но поздно: он плакал и не мог остановиться.
— Проклятие! — гневно и жалобно воскликнул Каупервуд, охваченный стыдом и злобой.
— Только не хватало мне плакать!
Что со мной творится, черт побери!
Эйлин увидела его слезы.
В мгновение ока она бросилась к нему, обхватила одной рукой его голову, а другой — потрепанную куртку и так крепко прижала его к себе, что он не сразу сумел высвободиться.
— О милый, милый, милый! — лихорадочно, изнемогая от жалости, зашептала она.
— Я люблю тебя, обожаю!
Я дала бы изрезать себя на куски, если бы это пошло тебе на пользу!
Подумать только, они довели тебя до слез!
Ах, родной мой, родной, любимый мальчик!
Она еще крепче прижала к себе содрогавшееся от рыданий тело и свободной рукой гладила его голову.
Она целовала его в глаза, волосы, щеки.
Фрэнк попытался освободиться и снова воскликнул:
— Что же это со мной, черт побери?! Но она опять притянула его к себе.
— Плачь, милый, плачь, не стыдись своих слез!
Положи голову мне на плечо и плачь.
Плачь вместе со мной.
Маленький мой, сокровище мое!
Через минуту-другую он успокоился и напомнил ей, что сейчас может войти надзиратель. Понемногу к нему вернулось самообладание, утраты которого он так стыдился.
— Чудесная ты девочка! — прошептал он с нежной и виноватой улыбкой.
— Верная, сильная, такая мне и нужна; ты для меня огромная поддержка. Но только не убивайся!
Я себя чувствую отлично, и здесь вовсе не так плохо, как кажется.
Ну, а теперь расскажи о себе.
Но Эйлин не очень-то легко было успокоить.
Напасти, обрушившиеся на него в последнее время, и условия, в которых он здесь находился, возмущали ее чувство справедливости и человеческого достоинства.
Подумать только, до чего довели ее чудного, замечательного Фрэнка: он плакал!
Она нежно гладила его голову, меж тем как ее душу обуревала бешеная, беспощадная ярость против жизни, против нелепых превратностей судьбы и тех преград, которые жизнь эта ставит на пути человека.
Отец — будь он проклят!
Родные — что ей до них!
Фрэнк! Фрэнк для нее — все!
Как мало значит остальной мир, когда дело касается Фрэнка!
Никогда, никогда, никогда она не бросит его, что бы ни случилось!
И сейчас, безмолвно прильнув к нему, она вела в душе беспощадную борьбу с жизнью, законом, судьбой и обстоятельствами.
Закон — вздор!
Люди — звери, дьяволы, враги, бешеные собаки!
С наслаждением, с восторгом она пожертвовала бы собой.
Она готова была бежать хоть на край света ради Фрэнка или вместе с Фрэнком.
Ради него она способна на все.
Семья для нее — ничто, и жизнь — тоже ничто, ничто, ничто!