Возможно ли, чтобы они подразумевали Эйлин или Нору, но какое отношение к той или другой мог иметь Каупервуд?
Едва ли речь идет о Норе, подумал он. Она по уши влюблена в одного знакомого ему молодого человека и собирается замуж.
Но вот Эйлин всегда была очень расположена к Каупервуду и неизменно одобрительно отзывалась о нем.
Неужели это она?
Нет, Оуэн не верил: он хотел догнать тех двоих и потребовать у них объяснения, но когда вышел на улицу, то увидел, что они ушли уже довольно далеко и к тому же не в ту сторону, куда должен был идти он.
Тогда Оуэн решил спросить отца.
Старый Батлер тотчас же рассказал ему обо всем, но потребовал, чтобы сын держал язык за зубами.
— Жаль, что я этого не знал, — со злобой проговорил Оуэн.
— Я пристрелил бы этого Каупервуда как собаку!
— Потише, потише! — остановил его Батлер.
— Твоя жизнь дороже жизни этого субъекта, и вдобавок вся наша семья была бы втоптана в грязь вместе с ним.
Он уже получил по заслугам за все свои пакости и получит еще.
Только смотри помалкивай!
Надо повременить!
Раньше чем через год или два он не выберется на свободу.
При ней ты тоже помалкивай.
Что толку от разговоров!
Я надеюсь, что долгая разлука с ним ее образумит.
После этого разговора Оуэн старался быть возможно предупредительнее с сестрой, но он до такой степени тянулся к высшему обществу и так жаждал преуспеть в большом свете, что не понимал, как могла Эйлин совершить подобный проступок.
Он негодовал, что из-за нее на его пути оказался камень преткновения.
Теперь враги, кроме всего прочего, могли при желании бросить ему в лицо еще и этот упрек, а в том, что такое желание у них возникнет, можно было не сомневаться.
Кэлем узнал об истории с Эйлин совсем из другого источника, но почти в то же самое время.
Он состоял членом Атлетического общества, имевшего отличное собственное здание в городе и превосходный загородный клуб, куда Кэлем время от времени отправлялся поплавать в бассейне и понежиться в турецкой бане.
Однажды вечером в бильярдной к нему подошел один из его приятелей и сказал:
— Послушайте, Батлер, вы знаете, что я вам друг?
— Да, конечно, — отвечал тот.
— А в чем дело?
— Видите ли, — продолжал молодой человек, некий Ричард Петик, глядя на Кэлема с подчеркнутой преданностью, — мне не хотелось бы рассказывать вам историю, которая может огорчить вас, но я не считаю себя вправе о ней умолчать.
Он потеребил высокий воротник, подпиравший его подбородок:
— Я не сомневаюсь в ваших добрых намерениях, Петик, — настораживаясь, сказал Кэлем.
— Но в чем дело?
Что вы имеете в виду?
— Повторяю, мне очень не хочется огорчать вас, но этот мальчишка Хибс распускает тут всякие слухи про вашу сестру.
— Что такое? — воскликнул Кэлем, вскочив как ужаленный; он тотчас вспомнил, какие правила поведения диктует общество в подобных случаях.
Надо показать всю степень своего гнева.
Если задета честь, надо потребовать надлежащего удовлетворения, а сначала, вероятно, дать пощечину обидчику.
— Что же он говорит о моей сестре?
Какое право имеет он упоминать здесь ее имя?
Он ведь с нею даже не знаком!
Петик сделал вид, будто его чрезвычайно беспокоит, как бы чего не вышло между Батлером и Хибсом.
Он снова стал рассыпаться в уверениях, что не хочет причинять неприятность Кэлему, хотя на самом деле сгорал от желания посплетничать.
Наконец он решился:
— Хибс распространяет толки, будто ваша сестра была каким-то образом связана с тем Каупервудом, которого недавно судили, и будто из-за этого он и угодил в тюрьму.
— Что такое? — снова воскликнул Кэлем, мгновенно отбросив напускное спокойствие и принимая вид глубоко уязвленного человека.
— Он это сказал? Хорошо же!
Где он?
Посмотрим, повторит ли он то же самое при мне!
На его юношески худощавом и довольно тонком лице промелькнуло что-то, напоминавшее неукротимый воинственный дух отца.
— Послушайте, Кэлем, — понимая, что он вызвал настоящую бурю, и несколько опасаясь ее исхода, попытался утихомирить его Петик, — будьте осторожны в выражениях.
Не затевайте здесь скандала.