Несмотря на то, что его время от времени посещали второстепенные члены городского самоуправления, некогда в той или иной форме пользовавшиеся его щедротами, и сам он, правда, по тюремным понятиям, почти ни в чем не был стеснен, а семья его не страдала от лишений, — он все же понимал, что его политическая и общественная карьера кончена.
Хотя то один, то другой приятель присылал ему корзины с фруктами и все они не скупились на уверения, что его скоро выпустят, бывший казначей знал: по выходе из тюрьмы он может рассчитывать только на свой опыт агента по страхованию и продаже недвижимости.
Это было весьма ненадежным делом еще в те дни, когда он пытался укрепиться на политическом поприще.
Что же будет теперь, когда его знают лишь как человека, ограбившего городское казначейство на полмиллиона долларов и присужденного к пяти годам тюрьмы?
Кто одолжит ему хотя бы четыре-пять тысяч долларов для самого скромного начала?
Не те ли, что приходят теперь навещать его и выражают свое соболезнование по поводу несправедливого приговора?
Да никогда!
Все они будут уверять, что у них нет ни одного лишнего цента.
Вот если бы он мог предложить хорошее обеспечение — тогда другое дело! Но будь у него хорошее обеспечение, ему незачем было бы обращаться к ним.
Единственный человек, который действительно помог бы ему, знай он о его нужде, был Фрэнк Каупервуд.
Если бы Стинер признал свою ошибку, — каковой Каупервуд считал отказ во второй ссуде, — тот охотно дал бы ему денег, даже не надеясь получить их обратно.
Но Стинер, плохо разбираясь в людях, считал, что Каупервуд безусловно стал его врагом, и у него никогда не хватило бы ни мужества, ни деловой сметки обратиться к нему.
В течение всего своего пребывания в тюрьме Каупервуд откладывал небольшие суммы при посредстве Уингейта.
Он платил крупные гонорары Стеджеру, пока тот наконец не решил, что больше уже ничего не должен с него брать.
— Если вы когда-нибудь снова станете на ноги, Фрэнк, вы отблагодарите меня, но я думаю, тогда вы и вспоминать про меня не захотите!
Я только и делал, что проигрывал да проигрывал ваше дело в разных инстанциях.
Ходатайство о помиловании я составлю и подам без всякого гонорара.
Впредь я буду работать на вас безвозмездно.
— Полно нести вздор, Харпер! — отозвался Каупервуд.
— Я не знаю никого, кто мог бы лучше вести мое дело.
И во всяком случае, никому я не доверяю так, как вам.
Вы ведь заметили, что я недолюбливаю адвокатов!
— Ну что ж, — отозвался Стеджер, — адвокаты тоже недолюбливают финансистов, так что мы с вами квиты!
И они обменялись рукопожатием.
Итак, когда в начале марта 1873 года решено было наконец ходатайствовать о помиловании Стинера, пришлось волей-неволей просить о том же и для Каупервуда.
Делегация, состоявшая из Стробика, Хармона и некоего Уинпенни, которому предстояло выразить якобы единодушное желание городского совета и администрации, а также присоединившихся к ним Молленхауэра и Симпсона видеть бывшего казначея на свободе, посетила в Гаррисберге губернатора и вручила ему официальное ходатайство, составленное так, чтобы произвести надлежащее впечатление на публику.
Одновременно Стеджер, Дэвисон и Уолтер Ли подали петицию о помиловании Каупервуда.
Губернатор, заранее получивший на этот счет указания из сфер гораздо более влиятельных, чем упомянутые лица, отнесся к ходатайствам с сугубым вниманием.
Он лично займется этим делом.
Ознакомится с судебными отчетами о преступлениях, совершенных обоими заключенными, со сведениями об их прошлой жизни.
Конечно, он ничего не может обещать, но по ознакомлении с делом будет видно… Через десять дней — после того как петиции уже покрылись изрядным слоем пыли в ящике его письменного стола — он издал два отдельных указа о помиловании, даже пальцем не пошевельнув для изучения вопроса.
Один из них, в знак уважения, он передал на руки Стробику, Хармону и Уинпенни, чтобы они, согласно выраженному ими желанию, могли сами вручить его Стинеру.
Второй указ, по просьбе Стеджера, отдал ему, и обе делегации, явившиеся за этими бумагами, уехали.
Под вечер того же дня к тюремным воротам прибыли — правда, в разные часы — две группы. Одна состояла из Стробика, Хармона и Уинпенни, другая — из Стеджера, Уингейта и Уолтера Ли.
58
Историю с ходатайством — вернее, точный срок, когда следовало ожидать его удовлетворения, — скрывали от Каупервуда, хотя все наперебой твердили ему, что он скоро будет помилован или что у него имеются веские основания на это надеяться.
Уингейт и Стеджер, по мере возможности, постоянно держали его в курсе своих хлопот. Но когда, со слов личного секретаря губернатора, стал известен день подписания указа о помиловании, Стеджер, Уингейт и Уолтер Ли договорились ни единым словом не упоминать об этом и устроить Каупервуду сюрприз.
Стеджер и Уингейт зашли даже так далеко, что намекнули ему, будто произошла какая-то заминка и дело с его освобождением, возможно, затянется.
Каупервуд был огорчен, но держался стоически, внушая себе, что можно еще потерпеть, так как все равно его час настанет.
Тем сильнее он удивился, когда однажды в пятницу, уже под вечер, Уингейт, Стеджер и Уолтер Ли подошли к дверям его камеры вместе с начальником тюрьмы Десмасом.
Десмас был очень рад, что Каупервуд наконец выходит на свободу, так как искренне восхищался им, и решил пойти к нему в камеру, чтобы посмотреть, как тот отнесется к радостной вести.
По пути он счел своим долгом отметить, что Каупервуд все время примерно вел себя.
— Он разбил во дворе при камере садик, — сообщил начальник тюрьмы Уолтеру Ли.
— Посадил там фиалки, гвоздику, герань, и они очень хорошо принялись.
Ли улыбнулся.
Как это похоже на Каупервуда — быть деятельным и стараться скрасить свою жизнь даже в тюрьме.
Такого не одолеешь!
— Это исключительный человек, — заметил Ли Десмасу.
— О да! — подтвердил начальник тюрьмы.
— Достаточно взглянуть на него, чтобы в этом убедиться.