Упорный натиск вкладчиков долго выдерживало Акционерное кредитное общество.
Сообщения о новых крахах в Нью-Йорке непрерывно увеличивали панику, благоприятствовавшую Каупервуду; он все продавал по еще сравнительно высоким ценам и покупал уже по значительно более низким.
К полудню он выяснил, что у него очистилось сто тысяч долларов. К трем часам эта сумма возросла втрое.
Конец дня от трех до семи он потратил на подсчеты и приведение в порядок дел, а от семи до часу ночи (не успев даже пообедать) занимался собиранием сведений и подготовкой к завтрашнему дню.
В субботу Каупервуд действовал с не меньшей энергией, в воскресенье снова подсчитывал, а в понедельник с самого утра уже был на бирже.
В полдень выяснилось окончательно, что он (даже если вычесть известные убытки и сомнительные суммы) стал миллионером. Теперь перед ним открывалось блестящее будущее.
Сидя в конце дня за своим письменным столом и глядя в окно на Третью улицу, по которой все еще сновали биржевики, рассыльные и взволнованные вкладчики, он решил, что для него настала пора покинуть Филадельфию.
Маклерское дело ни здесь, ни в каком-либо другом городе больше его не интересовало.
Эта паника и воспоминания о катастрофе, случившейся два года назад, излечили Каупервуда как от любви к биржевой игре, так и от любви к Филадельфии.
После долгих счастливых лет он был одно время очень несчастен в этом городе, а клеймо арестанта навсегда закрывало ему здесь доступ в те круги, куда он хотел проникнуть.
Теперь, когда его репутация дельца была восстановлена, когда он был помилован за преступление, которого не совершал (Каупервуд надеялся, что все в это верят), ему не оставалось ничего другого, как покинуть Филадельфию и пуститься на поиски нового поля деятельности.
«Если все обойдется, — говорил он себе, — то надо поставить точку.
Я уеду на Запад и займусь совсем другим делом».
Он уже думал о конных железных дорогах, о спекуляциях земельными участками, о крупных индустриальных предприятиях и даже о разработке рудников, конечно, на вполне законном основании.
«Мне преподан хороший урок, — подумал он, вставая и собираясь уходить.
— Я так же богат, как прежде, а времени потеряно немного.
Один раз меня поймали в капкан, больше этого не случится».
Он вел переговоры с Уингейтом о продлении сотрудничества на прежних началах, искренне намеревался отдаться этому со всей присущей ему энергией, но в мозгу у него то и дело вставала радостная мысль:
«Я миллионер, я свободный человек.
Мне тридцать шесть лет, и передо мной еще долгая жизнь».
С этой мыслью он пошел к Эйлин, чтобы вместе с нею помечтать о будущем.
Всего три месяца спустя поезд, мчавшийся по горам Пенсильвании и равнинам Огайо и Индианы, вез на Запад миллионера, который, несмотря на свою молодость, богатство и отличное здоровье, серьезно и несколько скептически думал о том, что его ожидает.
После долгих всесторонних размышлений он пришел к выводу, что Запад изобилует разнообразными возможностями.
Он внимательно изучал сводки нью-йоркской расчетной палаты, а также балансы банков, следил за тем, куда перемещается золото, и убедился, наконец, что оно в огромных количествах течет в Чикаго.
Каупервуд был недюжинным знатоком финансов и понимал, что значит направление золотого потока.
Там, куда он течет, процветает деловая жизнь, там все кипит, все находится в состоянии непрерывного роста.
Теперь он хотел собственными глазами увидеть, чего можно ждать от Запада.
Через два года после того, как в Дулуте метеором блеснул молодой финансист, а деловой мир Чикаго стал свидетелем первых шагов оптовой зерновой конторы «Фрэнк Каупервуд и К°», занявшейся сбытом колоссальных запасов производимой Западом пшеницы, миссис Каупервуд, по-прежнему проживавшая в Филадельфии, не поднимая излишнего шума и, видимо, по собственному желанию, дала мужу развод.
Время милостиво обошлось с нею.
Ее материальное положение, недавно столь плачевное, поправилось, и она вновь жила в Западном квартале, по соседству с одной из своих сестер, в удобном и красивом особняке, типичном для буржуазии средней руки.
Теперь она опять стала очень набожной.
Ее дети — Фрэнк и Лилиан — учились в частной школе, а по вечерам возвращались домой к матери.
Большинство хозяйственных обязанностей выполнял старый негр Симс.
По воскресеньям Лилиан обычно навещали старики Каупервуды; материальные затруднения и для них остались позади, но оба они выглядели какими-то смирными и утомленными, — ветер больше не надувал паруса корабля их некогда столь счастливой жизни.
У Каупервуда-старшего было достаточно денег, чтобы не тянуть лямку мелкого служащего, но не было больше желания выдвинуться в обществе.
Он сделался старым, вялым и ко всему безразличным.
Вспоминая почет и оживление, которое царило вокруг него в прежние годы, он чувствовал себя так, словно стал совсем другим человеком.
Ушли желанья, ушла смелость, оставалось только ждать смерти.
Иногда заходила к своей бывшей невестке и Анна-Аделаида Каупервуд, теперь служащая городского отдела водоснабжения.
Она любила размышлять о непостижимых превратностях жизни и с любопытством следила за карьерой своего брата, которому, как видно, самой судьбой предназначено было всегда играть первые роли, но отказывалась понимать его.
Убедившись, что всякий, кто связан с ним, переживает падения и взлеты в зависимости от его успехов, она терялась в догадках, что же такое мораль и справедливость в этом мире.
Существуют как будто для всех обязательные принципы — или же люди только думают так? Но больше видишь исключений из этих правил.
Ее брат, безусловно, не руководствовался такими принципами, а между тем снова шел в гору.
Что же это значит?
Миссис Каупервуд, бывшая жена Фрэнка, осуждала его образ действий, но охотно пользовалась всеми благами его преуспеяния.
Как сочетать это с понятием этики?
Каждый шаг Каупервуда, все его дела и чаяния были известны Эйлин Батлер.
Вскоре после развода с женой, после неоднократных приездов в Филадельфию и отъездов в тот новый мир, где он теперь развивал свою деятельность, они однажды, в зимний день, уехали вместе.
Эйлин сказала матери, пожелавшей жить у Норы, что она полюбила бывшего банкира и собирается выйти за него замуж.
Старушке пришлось удовольствоваться этим объяснением и дать свое согласие.