Да, да, конечно!
Одни люди живут за счет других.
Рабы — они ведь тоже люди.
Из-за этого-то и царило в те времена такое возбуждение.
Одни люди убивали других людей — чернокожих.
Фрэнк вернулся домой, весьма довольный сделанными им выводами.
— Мама! — крикнул он, едва переступив порог. — Наконец-то он ее прикончил!
— Кто?
Кого? — в изумлении спросила мать.
— Ступай-ка мыть руки.
— Да омар, про которого я вам с папой рассказывал. Прикончил каракатицу.
— Какая жалость!
Но что тут интересного?
Живее мой руки!
— Ого, такую штуку не часто приходится видеть!
Я, например, видел это в первый раз.
Он вышел во двор, где была водопроводная колонка и рядом с нею врытый в землю столик, на котором стояли ведро с водой и блестящий жестяной таз.
Фрэнк вымыл лицо и руки.
— Папа, — обратился он к отцу после ужина, — помнишь, я тебе рассказывал про каракатицу?
— Помню.
— Ну так вот — ее уже нет.
Омар ее сожрал.
— Скажи на милость! — равнодушно отозвался отец, продолжая читать газету.
Но Фрэнк еще долгие месяцы размышлял над виденным, над жизнью, с которой он столкнулся, ибо его уже начинал занимать вопрос, кем он будет и как сложится его судьба.
Наблюдая за отцом, считавшим деньги, он решил, что привлекательнее всего банковское дело. А Третья улица, где служил его отец, казалась ему самой красивой, самой замечательной улицей в мире.
2
Детство Фрэнка Алджернона Каупервуда протекало среди семейного уюта и благополучия.
Батнвуд-стрит, улица, где он прожил до десяти лет, пришлась бы по душе любому мальчику.
В основном она была застроена двухэтажными особнячками из красного кирпича с низкими ступеньками из белого мрамора и такими же наличниками на дверях и окнах.
Вдоль улицы были густо посажены деревья.
Мостовая, выложенная крупным округленным булыжником, после дождя блестела чистотой, а от красных кирпичных тротуаров, всегда чуть-чуть сыроватых, веяло прохладой.
Позади каждого домика имелся двор, поросший деревьями, так как земельные участки здесь тянулись футов на сто в ширину, дома же были выдвинуты близко к мостовой, и за ними оставалось много свободного пространства.
Отец и мать Каупервуды, люди достаточно простодушные и отзывчивые, умели радоваться и веселиться вместе со своими детьми. Поэтому ко времени, когда отец решил перебраться в новый дом на Нью-Маркет-стрит, семья, в которой после рождения Фрэнка каждые два-три года прибавлялось по ребенку, пока детей не стало четверо, представляла собой оживленный маленький мирок.
С тех пор как Генри Уортингтон Каупервуд стал занимать более ответственный пост, его связи непрерывно ширились, и он мало-помалу сделался видной персоной.
Он свел знакомство со многими крупнейшими вкладчиками своего банка, а так как по делам службы ему приходилось бывать и в других банкирских домах, то его стали считать «своим» и в Банке Соединенных Штатов и у Дрекселей, Эдвардов и многих других.
Биржевые маклеры знали его как представителя крепкой финансовой организации, и он повсюду слыл человеком если и не блестящего ума, то в высшей степени честным и добропорядочным дельцом.
Юный Каупервуд все больше вникал в детали отцовских занятий.
По субботам ему частенько разрешалось приходить в банк, и он с огромным интересом наблюдал, как производятся маклерские операции и как ловко обмениваются всевозможные бумаги.
Ему хотелось знать, откуда берутся все эти ценности, для чего клиенты обращаются в банк за учетом векселей, почему банк такой учет производит и что люди делают с полученными деньгами.
Отец, довольный, что сын интересуется его делом, охотно давал ему объяснения, так что Фрэнк в очень раннем возрасте — между десятью и пятнадцатью годами — уже составил себе довольно полное представление о финансовой системе Америки, знал, что такое банк штата и в чем его отличие от Национального, чем занимаются маклеры, что такое акции и почему их курс постоянно колеблется.
Он начал уяснять себе значение денег как средства обмена и понял, что всякая стоимость исчисляется в зависимости от основной — стоимости золота.
Он был финансистом по самой своей природе и все связанное с этим трудным искусством схватывал так же, как поэт схватывает тончайшие переживания, все оттенки чувств.
Золото — это средство обмена — страстно его привлекало.
Узнав от отца, как оно добывается, мальчик часто во сне видел себя собственником золотоносных копей и, проснувшись, жаждал, чтобы сон обратился в явь.
Не меньший интерес возбуждали в нем акции и облигации; он узнал, что бывают акции, не стоящие бумаги, на которой они отпечатаны, и другие, расценивающиеся гораздо выше своего номинала.
— Вот, сынок, погляди, — сказал ему однажды отец, — такие бумажки не часто встречаются в наших краях.
Речь шла об акциях Британской Ост-индской компании, заложенных за две трети номинала, в обеспечение стотысячного займа.
Они принадлежали одному филадельфийскому магнату, нуждавшемуся в наличных деньгах.
Юный Каупервуд с живым любопытством разглядывал пачку бумаг.
— По виду не скажешь, что они стоят денег, — заметил он.