Синяя бархатная шляпа с высокой тульей, украшенная темно-красной искусственной орхидеей, придавала ей несколько необычный и задорный вид.
Ее рыжевато-золотистые волосы были уложены под шляпой в огромный шиньон, а один локон ниспадал на плечо.
Эйлин от природы вовсе не была такой вызывающе смелой, какой она казалась, но ей нравилось, чтобы люди именно так думали о ней.
— Вы сегодня изумительны, — сказал Каупервуд, когда она проходила мимо.
— Вечером я буду еще лучше! — последовал ответ.
Легкой, горделивой походкой она прошла в столовую и скрылась за дверью.
Нора с матерью задержались, разговаривая с миссис Каупервуд.
— Ах, до чего же у вас красиво! — восхищалась миссис Батлер.
— Уж и счастливы вы будете здесь, помяните мое слово!
Когда мой Эдди купил дом, где мы сейчас живем, я так и выложила ему напрямик:
«Знаешь, Эдди, этот дом уж больно хорош для нас, ей-богу!» А как вы думаете, что он мне ответил?
«Нора, — говорит, — ни на этом, ни на том свете нет ничего слишком хорошего для тебя!» Сказал — и чмок меня в губы!
Вы только подумайте, такой верзила, а ведет себя, как малый ребенок!
— По-моему, это премило, миссис Батлер, — отозвалась миссис Каупервуд, нервно оглядываясь, как бы их кто-нибудь не услышал.
— Мама очень любит рассказывать такие истории, — вмешалась Нора. — Пойдем, мама, посмотрим столовую!
— Ну, дай вам бог счастья в новом доме.
Я вот всю жизнь была счастлива в своем.
И вам того же желаю, ото всей души!
И миссис Батлер, добродушно улыбаясь, вперевалочку вышла из комнаты.
Между семью и восемью часами вечера Каупервуды наспех пообедали в семейном кругу.
В девять снова начали съезжаться гости, но теперь это была яркая и пестрая толпа: девушки в сиреневых, кремовых, розовых и серебристо-серых платьях торопливо сбрасывали кружевные шали и просторные доломаны на руки кавалеров, одетых в строгие черные костюмы.
На холодной улице то и дело хлопали дверцы подъезжавших экипажей.
Миссис Каупервуд с мужем и Анна встречали гостей у двери зала, а старые Каупервуды с сыновьями Джозефом и Эдвардом приветствовали их на другом его конце.
Лилиан выглядела очаровательной в платье цвета «увядающей розы» со шлейфом и глубоким четырехугольным вырезом на шее, из-под которого выглядывала прелестная кружевная блузка.
Ее лицо и фигура все еще были красивы, но она уже утратила ту свежесть и нежность, которые несколько лет назад пленили Фрэнка.
Анна Каупервуд не была хороша собой, хотя ее нельзя было назвать и некрасивой — маленькая, смуглая, со вздернутым носиком и живыми черными глазами. Лицо ее выражало независимость, настойчивость, ум и — увы — несколько заносчивое отношение к людям.
Одета она была с большим вкусом.
Черное платье, усыпанное сверкающими блестками, очень шло к ней, несмотря на ее смуглую кожу, так же как и красная роза в волосах.
У Анны были нежные, приятно округлые руки и плечи.
Лукавые глаза, бойкие манеры, остроумие и находчивость в разговоре придавали ей известную обаятельность, хотя, как она сама говаривала, все это было ни к чему:
«Мужчинам нравятся куклы!»
Вместе со всей этой толпой молодежи явились и сестры Батлер — Эйлин и Нора. Эйлин сбросила на руки своему брату Оуэну тонкую шаль из черных кружев и черный шелковый доломан.
Нору сопровождал Кэлем — стройный, подтянутый, улыбающийся молодой ирландец, весь вид которого говорил о том, что он способен сделать отличную карьеру.
На Норе было еще сравнительно короткое, едва закрывавшее щиколотки воздушное платье из белого шелка с бледно-сиреневым узором и крохотными, сиреневыми же, бантиками на кружевных воланах кринолина.
Широкая лиловая лента стягивала ее талию, волосы были схвачены таким же бантом.
Возбужденная, с сияющими глазами, Нора выглядела прелестно.
Но за ней шла ее сестра в головокружительном туалете из черного атласа, покрытого чешуей серебристо-красных блесток. Ее округлые, прекрасные руки и плечи были обнажены, корсаж на груди и на спине вырезан так низко, как только позволяло приличие.
Статная фигура Эйлин с высокой грудью и несколько широкими бедрами в то же время отличалась мягкой гармоничностью. Низкий треугольный вырез корсажа и черный с серебряными прожилками тюль, украшавший платье, делали ее еще более эффектной.
Бело-розовая, полная и словно точеная шея девушки оттенялась ожерельем из граненого темного янтаря.
Прелесть ее здорового и нежного румянца подчеркивалась крохотной черной мушкой, прилепленной на щеке. Рыжевато-золотистые волосы были искусно взбиты надо лбом, сзади весь этот каскад золота, заплетенный в две толстые косы, был уложен в черную, спускавшуюся на шею сетку, слегка подведенные брови оттеняли необычный цвет ее волос.
Среди гостей Эйлин выглядела несколько слишком вызывающей, но объяснялось это не столько ее туалетом, сколько жизненной силой, бившей в ней через край.
Умение показать себя в выгодном свете для Эйлин значило бы — притушить свою яркость, физическую и душевную.
Но жизнь всегда толкала ее к прямо противоположным действиям.
— Лилиан!
Анна тихонько дотронулась до руки невестки.
Ее очень огорчало, что Эйлин тоже в черном и куда интереснее их обеих.
— Я вижу, — вполголоса отозвалась та.
— Вот вы и вернулись! — обратилась она к Эйлин.
— На улице, верно, холодно?
— Право, я не заметила.