Долг она ставила превыше всего.
Затем шло мнение света и все, чего требовал дух времени.
Эйлин, напротив, вероятно, не была человеком долга, и темперамент, очевидно, заставлял ее пренебрегать условностями.
Правила поведения, несомненно, внушались ей, как и другим девушкам, но она явно не желала считаться с ними.
В ближайшие три месяца они еще больше сблизились.
Прекрасно понимая, как отнеслись бы родители и свет к чувствам, которые наполняли ее душу, Эйлин тем не менее упорно думала все об одном и том же, упорно желала все того же самого.
Теперь, когда она зашла так далеко и скомпрометировала себя если не поступками, то помыслами, Каупервуд стал казаться ей еще более обольстительным.
Не только физическое его обаяние волновало ее, — сильная страсть не знает такого ограничения, — внутренняя цельность этого человека привлекала ее и манила, как пламя манит мотылька.
В его глазах светился огонек страсти, пусть притушенный волей, но все-таки властный и, по ее представлению, всесильный.
Когда, прощаясь, он дотрагивался до ее руки, ей казалось, что электрический ток пробегает по ее телу, и, расставшись с ним, она вспоминала, как трудно ей было смотреть ему прямо в глаза.
Временами эти глаза излучали какую-то разрушительную энергию.
Многие люди, особенно мужчины, с трудом выдерживали холодный блеск его взгляда.
Им казалось, что за этими глазами, смотрящими на них, притаилась еще пара глаз, наблюдающих исподтишка, но всевидящих.
Никто не мог бы угадать, о чем думает Каупервуд.
В последующие месяцы Эйлин еще сильнее привязалась к нему.
Однажды вечером, когда она сидела за роялем у Каупервудов, Фрэнк, улучив момент, — в комнате как раз никого не было, — наклонился и поцеловал ее.
Сквозь оконные занавеси виднелась холодная, заснеженная улица и мигающие газовые фонари.
Каупервуд рано вернулся домой и, услышав игру Эйлин, прошел в комнату, где стоял рояль.
На Эйлин было серое шерстяное платье с причудливой оранжевой и синей вышивкой в восточном вкусе. Серая шляпа, в тон платью, с перьями, тоже оранжевыми и синими, еще более подчеркивала ее красоту.
Четыре или пять колец — во всяком случае их было слишком много — с опалом, изумрудом, рубином и бриллиантом — сверкали и переливались на ее пальцах, бегавших по клавишам.
Он вошел, и она, не оборачиваясь, угадала, что это он.
Каупервуд приблизился к ней, и Эйлин с улыбкой подняла на него глаза, в которых мечтательность, навеянная Шубертом, сменилась совсем другим выражением.
Каупервуд внезапно наклонился и впился губами в ее губы.
От шелковистого прикосновения его усов трепет прошел по ее телу.
Эйлин прекратила игру, грудь ее судорожно вздымалась; как она ни была сильна, но у нее перехватило дыхание.
Сердце ее стучало, словно тяжкий молот.
Она не воскликнула:
«Ах!» или:
«Не надо!», а только встала, отошла к окну и, приподняв занавесь, сделала вид, будто смотрит на улицу.
Ей казалось, что она вот-вот потеряет сознание от избытка счастья.
Каупервуд быстро последовал за нею.
Обняв Эйлин за талию, он посмотрел на ее зардевшееся лицо, на ясные влажные глаза и алые губы.
— Ты любишь меня? — прошептал он, и от захватившего его страстного желания этот вопрос прозвучал сурово и властно.
— Да!
Да!
Ты же знаешь!
Он прижался лицом к ее лицу, а она подняла руки и стала гладить его волосы.
Властное чувство счастья, радости обладания и любви к этой девушке, к ее телу пронизало Фрэнка.
— Я люблю тебя, — произнес он так, словно сам дивился своим словам.
— Я не понимал этого, но теперь понял.
Как ты хороша!
Я просто с ума схожу.
— И я люблю тебя, — отвечала она.
— Я ничего не могу с собой поделать.
Я знаю, что я не должна, но… ах!.. Эйлин схватила руками его голову и прижалась губами к его губам, не отрывая затуманенного взгляда от его глаз.
Затем она быстро отстранилась и опять стала смотреть на улицу, а Каупервуд отошел в глубину гостиной.
Они были совсем одни.
Он уже обдумывал, можно ли ему еще раз поцеловать ее, когда в дверях показалась Нора — она была в комнате у Анны, — а вслед за ней и миссис Каупервуд.
Через несколько минут Эйлин и Нора уехали домой.
20