— По-моему, папа просто не умеет жить, — сказала она однажды Каупервуду.
— Это не его вина, и он тут, собственно, ни при чем.
Он и сам это сознает и сознает, что я-то уж сумела бы устроить жизнь.
Сколько лет я пытаюсь вытащить его из нашего старого дома!
Он понимает, как нам необходимо переехать.
Но, впрочем, от этого тоже не будет никакого проку.
Она умолкла и устремила на Фрэнка свой прямой, ясный и смелый взгляд.
Он любил ее строгие черты, их безукоризненную, античную лепку.
— Не огорчайся, девочка моя, — отвечал он, — со временем все уладится.
Я еще не знаю сейчас, как вылезти из всей этой путаницы, но, кажется, лучше всего будет открыться Лилиан, а затем уж обдумать дальнейший план действий.
Я должен устроить все так, чтобы дети не пострадали.
У меня есть возможность прекрасно обеспечить их, и я нисколько не удивлюсь, если Лилиан отпустит меня с миром.
Я почти уверен, что она захочет избежать сплетен и пересудов.
Он смотрел на все это с чисто практической и притом мужской точки зрения, строя свои расчеты на любви Лилиан к детям.
Эйлин вопросительно взглянула на него.
Способность сочувствовать горю ближнего была до какой-то степени заложена в ней, но в данном случае она считала всякое сострадание излишним.
Лилиан никогда не относилась к ней дружелюбно, у них были слишком различные взгляды на жизнь.
Миссис Каупервуд не понимала, как может девушка так задирать нос и «воображать о себе», а Эйлин не могла понять, как может Лилиан Каупервуд быть такой вялой и жеманной.
Жизнь создана для того, чтобы скакать верхом, кататься в экипаже, танцевать, веселиться.
И еще для того, чтобы задирать нос, дразнить, пикироваться, кокетничать.
Тошно смотреть на эту женщину: жена такого молодого, такого замечательного человека, как Каупервуд, — неважно, что она пятью годами старше его и мать двоих детей, — а ведет себя, словно для нее уже не существует ни романтики, ни восторгов и радостей жизни.
Конечно, Лилиан не пара Фрэнку. Конечно, ему нужна молодая женщина, нужна она, Эйлин, и судьба должна соединить их.
О, как восхитительно они заживут тогда!
— Ах, Фрэнк, если бы все наконец уладилось! — то и дело восклицала она.
— Как ты считаешь, можем мы надеяться или нет?
— Можем ли мы надеяться?
Еще бы!
Это только вопрос времени.
По-моему, если я скажу Лилиан все без обиняков, она и сама не захочет, чтобы я оставался с ней.
Только смотри, веди себя осторожно!
Если твой отец или братья заподозрят меня, в городе произойдет грандиозный скандал, а не то и что-нибудь похуже.
Они либо убьют меня на месте, либо доведут до полного разорения.
Скажи, ты тщательно взвешиваешь все свои поступки?
— Я ни на секунду не забываю об этом.
Если что-нибудь случится, я буду начисто все отрицать.
Доказать они ничего не могут.
Рано или поздно я все равно стану твоей навсегда!
Разговор происходил в доме на Десятой улице.
Без ума влюбленная Эйлин ласково провела рукой по лицу Фрэнка.
— Для тебя я сделаю все на свете, любимый, — сказала она.
— Я готова умереть за тебя.
О, как я тебя люблю!
— Ну, девочка моя, это тебе не грозит.
Умирать тебе не придется.
Будь только осмотрительна.
23
И вот после нескольких лет тайной связи Каупервуда с Эйлин, в продолжение которых узы их взаимного влечения и понимания не только не ослабели, но даже окрепли, грянула буря.
Беда обрушилась нежданно, как гром среди ясного неба и вне всякой зависимости от человеческой воли или намерений.
Вначале это был всего только пожар, к тому же случившийся вдали от Филадельфии — знаменитый чикагский пожар 7 октября 1871 года, когда город, вернее, его обширный торговый район, выгорел дотла, и эта катастрофа мгновенно вызвала отчаянную, хотя и непродолжительную панику в финансовом мире Америки.
Пожар, вспыхнувший в субботу, с неослабной силой бушевал вплоть до среды, уничтожив банки, торговые предприятия, пристани, железнодорожные пакгаузы и целые кварталы жилых домов.