Каупервуд сел в экипаж и помчался к Батлеру.
В это время старый подрядчик сидел за обеденным столом.
Он не слыхал, как газетчики выкликали экстренные выпуски, и еще ничего не знал о грандиозном пожаре в Чикаго.
Когда слуга доложил о Каупервуде, Батлер встал и, приветливо улыбаясь, пошел ему навстречу.
— Милости просим, присаживайтесь.
Что прикажете: чаю или кофе?
— Благодарю вас, — отвечал Каупервуд.
— Но я сегодня очень спешу.
Мне необходимо потолковать с вами несколько минут, затем я должен ехать дальше.
Я вас долго не задержу.
— Ну что ж, ежели так, я сейчас буду к вашим услугам.
И Батлер вернулся в столовую положить салфетку, которая была заткнута у него за воротник.
Эйлин, также сидевшая за столом, узнала голос Каупервуда и насторожилась. Как бы его повидать?
Что привело его к отцу в столь неурочный час?
Ей неловко было тут же встать из-за стола, но она надеялась до ухода Каупервуда успеть перекинуться с ним словечком.
Каупервуд думал о ней даже сейчас, когда над ним вот-вот могла разразиться гроза, как думал и о жене и о многом другом.
Если он не избегнет краха, тяжело придется всем, кто с ним связан.
Он не мог сказать, во что все это выльется, ведь пока тучи еще только застилали горизонт.
Каупервуд снова и снова напряженно обдумывал положение, продолжая сохранять полное спокойствие духа.
Спокойными оставались и его классически правильные черты, только глаза ярче обычного сияли холодным, стальным блеском.
— Итак, я слушаю, — сказал Батлер, возвращаясь. Лицо его выражало полное довольство судьбой и всем миром.
— Что у вас приключилось?
Надеюсь, ничего серьезного?
Слишком уж сегодня хороший день!
— Я и сам надеюсь, что ничего особенно серьезного, — отвечал Каупервуд.
— Но все же мне необходимо с вами поговорить.
Не лучше ли подняться к вам в кабинет?
— Я это как раз хотел предложить, — отозвался Батлер. — Да, кстати, и сигары у меня наверху.
Они пошли к лестнице, Батлер впереди, Каупервуд — следом за ним; когда старый подрядчик стал подниматься наверх, из столовой, шурша шелковым платьем, вышла Эйлин.
Ее великолепные волосы, зачесанные кверху со лба и с затылка, сплетались на макушке, образуя причудливую золотисто-рыжую корону.
Лицо ее пылало, а оголенные руки и плечи, выступая из темно-красного платья, казались ослепительно белыми.
Она сразу почувствовала что-то неладное.
— А, мистер Каупервуд, как поживаете? — воскликнула она, протягивая ему руку, меж тем как ее отец продолжал подниматься по лестнице.
Она старалась задержать Фрэнка, чтобы перекинуться с ним несколькими словами, и ее развязно-небрежная манера обращения предназначалась для окружающих.
— Что случилось, дорогой? — прошептала она, когда отец уже был на верхней площадке.
— У тебя озабоченный вид.
— Надеюсь, ничего страшного, девочка, — отвечал он.
— Чикаго горит, и завтра здесь поднимется невероятная суматоха.
Мне нужно поговорить с твоим отцом.
Она успела только произнести сочувственное и испуганное «ой!», а Каупервуд, высвободив руку, последовал за ее отцом.
Еще раз сжав его локоть, Эйлин прошла в гостиную.
Там она села и погрузилась в раздумье, ибо никогда еще не видела на лице Каупервуда столь сосредоточенно-сурового выражения.
Спокойное лицо, словно вылепленное из воска, и холодное, как воск, глаза глубокие, проницательные, непостижимые!..
Чикаго горит!
Какое это имеет к нему отношение?
При чем здесь Фрэнк?
Он никогда не посвящал ее в свои дела: она поняла бы в них не больше, чем миссис Каупервуд.
Но тем не менее тревога охватила ее; ведь все это, видимо, касалось Фрэнка, с которым она была связана, по ее мнению, неразрывными узами.
Литература, если не говорить о классиках, дает нам представление только об одном типе любовницы: лукавой, расчетливой искусительнице, чье главное наслаждение — завлекать в свои сети мужчин.
Журналисты и авторы современных брошюр по вопросам морали с необычайным рвением поддерживают ту же версию.