В противном случае, не скрою, мне тоже придется туговато.
Я недостаточно силен, чтобы справиться самостоятельно.
Он ломал себе голову над тем, как открыть Батлеру всю правду насчет Стинера.
— Н-да, неважно получается, — задумчиво процедил старик.
Он думал о собственных делах.
Паника и ему, конечно, не пойдет на пользу, но положение не так уж скверно.
Банкротства ему нечего опасаться.
Конечно, он может понести известные потери — не очень серьезные, — прежде чем ему удастся привести в порядок дела.
А он не желал ничего терять.
— Как же это вы оказались в таком затруднительном положении? — полюбопытствовал он.
Его интересовало, почему Каупервуд так страшится краха компаний конных железных дорог.
— Разве у вас есть вложения в эти предприятия?
Перед Каупервудом встал вопрос — лгать или говорить правду; но нет, лгать было слишком рискованно.
Если ему не удастся заручиться сочувствием и поддержкой Батлера, он может обанкротиться, и тогда правда все равно выплывет наружу.
— Я ничего не стану от вас скрывать, мистер Батлер, — сказал он, уповая на доброжелательное отношение старика и глядя на него тем смелым и уверенным взглядом, который так нравился Батлеру.
Тот порою гордился Каупервудом не меньше, чем своими сыновьями.
Кроме того, он чувствовал, что молодой банкир так заметно выдвинулся именно благодаря ему, Батлеру.
— Надо вам сказать, что я уже довольно давно скупаю акции конных железных дорог, правда, не только для себя.
Может быть, мне не следовало бы открывать вам то, что я сейчас открою, но, поступив иначе, я причиню ущерб и вам и многим другим лицам, которых я хотел бы от этого уберечь.
Мне, разумеется, известно, что вы заинтересованы в исходе предстоящих осенью выборов.
И я не хочу скрывать от вас, что я покупал много акций для Стинера и кое-кого из его друзей.
Не буду утверждать, что средства для этих покупок всегда шли из городского казначейства, но в большинстве случаев это, видимо, было так.
Я понимаю, как мое банкротство может отразиться и на Стинере, и на республиканской партии, и на ваших интересах.
Конечно, мистер Стинер не в одиночку додумался до такой комбинации, и я здесь заслуживаю не меньшего порицания, чем остальные, но все это само собой вытекало из других дел.
Как вам известно, я, по предложению Стинера, распространял выпуск городского займа, и после этой операции кое-кто из его друзей предложил мне вложить их средства в конные железные дороги.
С тех пор я не переставал вести для них эти дела.
Я лично занимал у Стинера большие суммы из двух процентов годовых.
Скажу больше: первоначально все сделки покрывались именно таким образом, и я вовсе не хочу сваливать свою вину на других.
Ответственность падает на меня, и я готов ее нести, но если я потерплю крах, имя Стинера будет запятнано, и это пагубно отразится на всем городском самоуправлении.
Разумеется, я не хочу оказаться банкротом, да для этого и нет никаких оснований.
Если бы не угроза паники, я мог бы сказать, что мои дела никогда еще не были так хороши.
Но я не в силах выдержать бурю, если не получу помощи, и я хочу знать, окажете ли вы мне ее.
Если я вывернусь, то даю вам слово принять все меры для скорейшего возврата денег в городское казначейство.
Жаль, что мистера Стинера сейчас нет в городе, не то я привез бы его к вам, чтобы он подтвердил мои слова.
Каупервуд лгал самым беззастенчивым образом, говоря о намерении привезти с собою Стинера; возвращать деньги в городское казначейство он тоже не собирался, разве что частями и в удобные ему сроки. Но звучало все это честно и убедительно.
— Какую сумму вложил Стинер в ваше предприятие? — осведомился Батлер.
Он был несколько огорошен столь неожиданным оборотом дел.
Вся эта история выставляла Каупервуда и Стинера в весьма невыгодном для них свете.
— Около пятисот тысяч долларов, — отвечал Каупервуд.
Старик выпрямился в кресле.
— Неужто так много? — вырвалось у него.
— Да, приблизительно… может быть, немного меньше или больше, — я точно не знаю.
Старый подрядчик со скорбным и важным видом слушал все, что излагал ему Каупервуд, в то же время обдумывая, как это отзовется на интересах республиканской партии и на его собственных договорах с городским самоуправлением.
Каупервуд внушал ему симпатию, но дело, о котором он сейчас рассказывал, выглядело сомнительным и очень нечистым.
Батлер был человек медлительный, тяжелодум, но если уж он начинал думать над каким-нибудь вопросом, то додумывал его до конца.
В филадельфийские конные железные дороги у него был помещен значительный капитал — не менее восьмисот тысяч долларов; у Молленхауэра, вероятно, и того больше.
Сколько вложил в это дело сенатор Симпсон, он не знал.
Но Каупервуд в свое время говорил ему, что и сенатор являлся держателем крупных пакетов таких акций.
Большинство этих бумаг у них всех, как и у Каупервуда, было заложено в разных банках, а полученные под них деньги помещены в другие предприятия.
Требование погашения ссуд не сулило им ничего хорошего, но все-таки ни у кого из этого триумвирата дела не были в таком уж отчаянном состоянии.