— Ого! — вырвалось у изумленного Оуэна.
— Пятьсот тысяч долларов!
Господи ты боже мой!
Неужели Стинер заграбастал полмиллиона?
По совести говоря, я бы не поверил, что у него хватит ума на такое дело!
Пятьсот тысяч!
То-то будет скандал, если об этом узнают!
— Ну, ну, обожди малость! — отозвался Батлер, стараясь возможно яснее представить себе, как это могло произойти.
— Мы не знаем всех подробностей.
Возможно, что Стинер сначала и не собирался брать так много.
Все еще может уладиться.
Деньги вложены в разные предприятия.
Каупервуд еще не банкрот.
И деньги покуда не пропали.
Теперь надо решить, что предпринять для его спасения.
Если он говорит правду — а до сих пор еще не было случая, чтоб он солгал, — он может вывернуться, лишь бы акции городских железных дорог завтра утром не полетели вверх тормашками.
Я сейчас повидаюсь с Молленхауэром и Симпсоном.
Они тоже заинтересованы в этих бумагах.
Каупервуд просил меня поговорить с ними; может, мне удастся воздействовать на банки, чтобы те поддержали рынок.
Он думает, что мы укрепим свои активы, если завтра на бирже начнем скупать эти акции для поддержания курса.
Оуэн быстро перебирал в уме все, что ему было известно о Каупервуде.
По его мнению, Каупервуда следовало основательно проучить.
Все это его затея, а не Стинера, тут Оуэн не сомневался.
Его удивляло только, что отец сам этого не видит и не возмущается Каупервудом.
— Вот что я тебе скажу, отец, — помолчав, произнес он несколько театральным тоном.
— Каупервуд накупил акций на взятые у Стинера деньги и сел в лужу.
Не случись пожара, это сошло бы ему с рук, но сейчас он еще хочет, чтобы ты, Молленхауэр, Симпсон и другие вытаскивали его.
Он славный малый, и я неплохо отношусь к нему, но с твоей стороны будет безумием действовать по его указке.
Он и без того захватил в свои руки больше, чем следовало.
На днях я слышал, что линия Фронт-стрит и большая часть линии Грин и Коутс принадлежат ему, да еще он совместно со Стинером является владельцем линии Семнадцатой и Девятнадцатой улиц. Но я не поверил и все собирался спросить тебя, так ли это.
Я подозреваю, что Каупервуд в том и другом случае припрятал для себя контрольный пакет акций.
Стинер только пешка; Каупервуд вертит им как угодно.
Глаза Оуэна зажглись алчностью и неприязнью.
Каупервуд должен понести примерное наказание: надо продать с молотка его предприятие, а его самого изгнать из акционеров конных железных дорог. Оуэн давно жаждал занять в этом деле ведущее положение.
— Видишь ли, — глухо отвечал Батлер, — я всегда полагал, что этот молодой человек умен, но что он такой пройдоха, я не думал.
Все разыграл как по нотам.
Да и ты, я вижу, тоже не из простачков, а?
Ну, надо хорошенько все взвесить, и, может, мы еще это дело уладим.
Здесь есть одно очень существенное обстоятельство.
Мы прежде всего должны помнить о республиканской партии.
Наш успех, как тебе известно, неразрывно связан с ее успехом. — Он замолчал и посмотрел на сына.
— Если Каупервуд обанкротится и деньги не будут возвращены в кассу… — Старик внезапно оборвал начатую фразу.
— В этой истории меня беспокоит только Стинер и городское казначейство.
Если мы ничего не предпримем, то республиканской партии туго придется осенью на выборах, а заодно могут полететь и некоторые наши подряды.
Не забывай о том, что в ноябре выборы!
Я все думаю, брать у него или не брать эти сто тысяч долларов?
Утром мне понадобится немало денег, чтобы покрыть задолженность.
Курьезная психологическая подробность: только сейчас Батлер начал по-настоящему уяснять себе всю трудность положения.
В присутствии Каупервуда, который красноречиво излагал ему свои нужды, он до такой степени поддался воздействию его личности и своего расположения к нему, что даже толком не разобрался в том, насколько эта история затрагивает его собственные интересы.
И только теперь, на свежем вечернем воздухе, беседуя с Оуэном, лелеявшим собственные честолюбивые замыслы и нимало не склонным щадить Каупервуда, Батлер начал трезво смотреть на вещи, и вся история предстала перед ним в более или менее правильном освещении.