Ему пришлось согласиться, что Каупервуд серьезно скомпрометировал республиканскую партию и поставил под угрозу городское казначейство, а попутно и его, Батлера, личные интересы.
И все же старик питал к нему симпатию и не намеревался бросить его на произвол судьбы.
Сейчас он ехал к Молленхауэру и Симпсону, чтобы спасать Каупервуда, — правда, заодно еще и республиканскую партию и свои собственные дела.
Но все же какой срам!
Он сердился и возмущался.
Что за прохвост этот молодой человек!
Кто бы мог подумать, что он пустится в такие авантюры.
Тем не менее Батлер и сейчас не утратил расположения к нему; он чувствовал, что должен предпринять какие-то шаги для спасения Каупервуда, если только его еще можно спасти.
Не исключено даже, что он исполнит его просьбу и, если и другие тоже отнесутся к нему с сочувствием, до последней минуты не тронет своего стотысячного вклада.
— Право же, отец, — помолчав, сказал Оуэн, — я не понимаю, почему ты должен беспокоиться больше, чем Молленхауэр и Симпсон.
Если вы втроем захотите помочь Каупервуду выпутаться, дело ваше; но, убей меня, я не понимаю, зачем вам это нужно!
Конечно, если эта история выплывет до выборов, то ничего хорошего не получится, но разве нельзя до тех пор замолчать ее?
Твои вложения в конные железные дороги куда важнее этих выборов, и, если бы ты нашел способ прибрать к рукам конку, тебе больше не пришлось бы волноваться о выборах.
Мой совет: завтра же утром потребовать свои сто тысяч долларов, чтобы удовлетворить претензии банков, в случае если курс акций сильно упадет.
Это может повлечь за собой банкротство Каупервуда, но тебе нисколько не повредит.
Ты явишься на биржу и скупишь его акции; меня не удивит, если он сам прибежит к тебе с таким предложением.
Ты должен повлиять на Молленхауэра и Симпсона, пусть они припугнут Стинера и потребуют, чтобы он больше ни одного доллара не давал взаймы Каупервуду.
Если ты этого не сделаешь, он бросится к Стинеру и возьмет у него еще денег.
Стинер зашел уж слишком далеко.
Может, Каупервуд не захочет распродать свой пай, это его дело, но он почти наверняка вылетит в трубу, и тогда ты сумеешь скупить на бирже сколько угодно его акций.
Я лично думаю, что он будет распродаваться.
А портить себе кровь из-за этих стинеровских пятисот тысяч тебе незачем.
Никто не заставлял его одалживать их Каупервуду.
Пусть выпутывается как знает.
Правда, партия может попасть под удар, но сейчас не это самое важное.
Вы с Молленхауэром окажете давление на газеты, и они будут молчать до окончания выборов.
— Обожди, обожди малость! — сказал сыну старый подрядчик и снова погрузился в размышления.
25
Генри Молленхауэр, как и Батлер, жил в одной из новых частей города, на Брод-стрит, неподалеку от тоже нового и красивого здания библиотеки.
Дом у него был обширный и очень типичный для жилища новоиспеченного богача того времени — четырехэтажное здание, облицованное желтым кирпичом и белым камнем, без всякого определенного стиля, но все-таки довольно приятное для глаза.
Широкие ступени вели на просторную веранду, посредине которой красовалась тяжелая резная дверь, а по бокам ее — узкие окна, украшенные светло-голубыми, очень изящными жардиньерками.
Во всех двадцати комнатах этого дома были великолепные паркетные полы и очень дорого стоившие по тем временам деревянные панели.
В первом этаже помещалась зала, огромная гостиная и обшитая дубом столовая, размером не меньше тридцати квадратных футов; во втором — комната, где стоял рояль, отданный в распоряжение трех дочерей хозяина, мнивших себя музыкантшами, библиотека, кабинет самого Молленхауэра и будуар его жены с прилегающими к нему ванной комнатой и небольшим зимним садом.
Молленхауэр считался и сам считал себя очень важной персоной.
В финансовых и политических делах он обладал исключительной проницательностью.
Хотя он был немцем, вернее, американцем немецкого происхождения, внешность у него была типично американская и притом очень внушительная.
Холодный и острый ум светился в его глазах. Роста он был высокого, сложения плотного.
Его могучая грудь и широкие плечи прекрасно гармонировали с красивой головой, казавшейся в зависимости от ракурса то круглой, то удлиненной.
Выпуклый лоб тяжело нависал над живыми, пытливыми, колючими глазами.
Нос, рот, подбородок, а также полные гладкие щеки — словом, все крупное, выразительное, правильное лицо Молленхауэра свидетельствовало о том, что этот человек знает, чего хочет, и умеет поставить на своем, наперекор всем препятствиям.
С Эдвардом Мэлией Батлером Молленхауэра связывала тесная дружба — насколько она возможна между двумя дельцами, — а Марка Симпсона он уважал приблизительно так, как один тигр уважает другого.
Он умел ценить выдающиеся способности и всегда был готов играть честно, если честно велась игра.
В противном случае его коварство не знало границ.
Молленхауэр не ждал ни Эдварда Батлера, ни его сына в воскресный вечер. Этот человек, владевший третьей частью всех богатств Филадельфии, сидел у себя в библиотеке, читал и слушал игру на рояле одной из своих дочерей.
Жена и две другие дочери ушли в церковь.
По натуре он был домосед.
А так как воскресный вечер в мире политиков вообще считается удобным временем для всевозможных совещаний, то Молленхауэр предполагал, что кто-нибудь из его видных собратьев по республиканской партии может заглянуть к нему. Поэтому когда лакей — он же дворецкий — доложил о Батлере с сыном, он даже обрадовался.
— Кого я вижу! — приветствовал он Батлера, протягивая ему руку.
— Очень, очень рад!
И Оуэн с вами?