У ирландцев склад ума философский и вместе с тем практический.
Первый и непосредственный импульс всякого ирландца, попавшего в неприятное положение, — это найти выход из него и представить себе все в возможно менее печальном свете.
Когда Батлер в первый раз прочел письмо, мурашки забегали у него по телу.
Челюсти его сжались, серые глаза сощурились.
Неужели это правда?
Но иначе разве кто-то осмелился бы так решительно писать:
«Ежели не верите, понаблюдайте за домом номер 931 по Десятой улице».
Разве простая деловитость этих слов не является сама по себе неопровержимым доказательством?
И речь идет о том самом человеке, который лишь накануне обращался к нему за помощью, о человеке, для которого он так много сделал?
В медлительном, но остром уме Батлера ярче, чем когда-либо, возник образ его прелестной дочери, и он вдруг отчетливо понял, что такое Фрэнк Алджернон Каупервуд.
Чем объяснить, что он, Батлер, не разгадал коварства этого негодяя?
Как могло случиться, что Каупервуд и Эйлин ни словом, ни жестом не выдали себя, если между ними действительно существовали какие-то отношения?
Родители обычно уверены, что они отлично знают своих детей, и время только укрепляет их в этом заблуждении.
Ничего дурного до сих пор не случилось, ничего не случится и впредь.
Они видят их каждый день, но видят затуманенными любовью глазами. Ослепленные этой любовью, они убеждены, что видят своих детей насквозь и что те, как бы они ни были привлекательны, безусловно, застрахованы от всяких соблазнов.
Мэри — хорошая девушка, правда немного взбалмошная, но какая может с ней приключиться беда?
Джон — прямодушный, целеустремленный юноша, — разве он способен поддаться злу?
И какие душераздирающие стоны издает большинство родителей, когда случайно раскрывается печальная тайна их детей.
«Мой Джон!
Моя Мэри!
Это невозможно!»
Но это возможно.
Весьма возможно.
И даже очень вероятно.
Многие родители, недостаточно опытные, недостаточно понимающие жизнь, озлобляются, становятся жестоки.
Вспоминая нежность, затраченную на детей, и все принесенные им жертвы, они чувствуют себя оскорбленными.
Одни вовсе падают духом перед лицом столь явной неустойчивости нашей жизни, перед лицом опасностей, которыми она изобилует, и загадочными процессами, совершающимися в душе человека.
Другие — те, кому жизнь уже преподала суровые уроки, либо те, кто от природы одарен интуицией и проницательностью, относятся ко всем таким явлениям, как к неисповедимому таинству жизни, и, зная, что борьба здесь почти бесцельна, если возможна лишь скрытыми мерами, стараются не видеть худшего или примириться с ним на время, чтобы обдумать положение.
Всякий мыслящий человек знает, что жизнь — неразрешимая загадка; остальные тешатся вздорными выдумками да еще попусту волнуются и выходят из себя.
Итак, Эдвард Батлер, человек умный и многоопытный, стоя на ступеньках своего дома, держал в огрубелой жилистой руке клочок дешевой бумаги с начертанным на нем страшным обвинением против его дочери.
Он мысленно увидел ее перед собой совсем еще маленькой (Эйлин была его старшей дочкой). Как заботился он о ней все эти годы!
Она была прелестным ребенком; ее золотистая головка так часто прижималась к его груди, его жесткие, грубые пальцы тысячи раз ласкали ее нежные щечки!
А теперь Эйлин уже двадцать три года, и она красавица, бедовая и своенравная.
Мрачные, нелепые, тяжелые думы одолевали Батлера, он не знал, как взглянуть на все это, на что решиться, что предпринять.
В конце концов неизвестно, кто тут прав и кто виноват, мысленно произнес он.
Эйлин, Эйлин!
Его Эйлин!
Если жена узнает об этом, ее старое сердце не выдержит.
Нет, она ничего не должна знать, ничего.
А может быть, ей все-таки следует сказать?
Родительское сердце!
Любовь в этом мире движется путаными, нехожеными тропами.
Любовь матери всесильна, первобытна, эгоистична и в то же время бескорыстна.
Она ни от чего не зависит.
Любовь мужа к жене или любовника к любовнице — это сладостные узы единодушия и взаимности, соревнование в заботе и нежности.
Любовь отца к сыну или дочери — когда эта любовь существует — заключается в том, чтобы давать щедро, без меры, ничего не ожидая взамен; это благословение и напутствие страннику, безопасность которого вам дороже всего, это тщательно взвешенное соотношение слабости и силы, заставляющее скорбеть о неудачах любимого и испытывать гордость при его успехах.
Такое чувство великодушно и возвышенно, оно ни о чем не просит и стремится только давать разумно и щедро.
«Лишь бы мой сын преуспевал!
Лишь бы моя дочь была счастлива!»
Кто не слыхал этих слов, кто не задумывался над этими выражениями родительской мудрости и любви?