По пути в центр города Батлер со всей быстротой, доступной его недюжинному, но медлительному и до некоторой степени примитивному уму, перебирал все возможные последствия этого внезапного, прискорбного и тревожного открытия.
Почему Каупервуд не довольствуется своей женой?
Зачем ему понадобилось проникнуть в его, Батлера, дом и там завязать эту недостойную, тайную связь?
В какой мере повинна здесь Эйлин?
Она отнюдь не глупа и должна бы отдавать себе отчет в своих поступках.
Кроме того, она добрая католичка, во всяком случае по воспитанию.
Все эти годы она ходила к исповеди и причащалась.
Правда, в последнее время Батлер стал замечать, что она не очень ревностно посещает церковь и порою изыскивает предлоги, чтобы в воскресенье остаться дома, но ведь, как правило, она все же ездит туда.
А теперь, теперь… Тут мысли Батлера заходили в тупик, он снова возвращался к самому главному, и все начиналось сначала.
Медленно поднялся он по лестнице к себе в контору, сел за стол и опять стал думать, думать.
Пробило десять часов, затем одиннадцать.
Сын несколько раз обращался к нему с деловыми вопросами, но, убедившись, что отец в мрачном настроении, оставил его в покое.
Пробило двенадцать, затем час, а Батлер по-прежнему сидел и думал, когда ему вдруг доложили о Каупервуде.
Не застав Батлера дома и не найдя там Эйлин, Каупервуд поспешил к нему в контору. В том же здании находилось управление нескольких линий конных железных дорог, крупнейшим акционером которых он был.
Контора, как обычно, была разгорожена на помещения для бухгалтеров и счетоводов, дорожных смотрителей, кассира и так далее.
Оуэн Батлер и его отец занимали в самой глубине ее маленькие, но изящно обставленные кабинеты; там вершились все важнейшие дела.
По дороге Каупервуда — в силу странного предчувствия, так часто возникающего у человека перед бедой, — неотступно преследовала мысль об Эйлин.
Он думал о необычных узах, связывавших его с нею, и о том, что сейчас он спешит за помощью к ее отцу!
Тяжелое чувство охватило его, когда он поднимался по лестнице, но он, естественно, не придал ему значения.
С первого же взгляда на Батлера ему стало ясно, что произошло неладное.
Батлер не приветствовал его, как обычно, смотрел исподлобья, и на лице его была написана такая суровость, какой Каупервуд у него никогда раньше не видел.
Он сразу понял, что дело тут не в одном только нежелании Батлера оказать ему помощь, оставив свой вклад невостребованным.
Что же случилось?
Эйлин?
Должно быть, так.
Кто-то донес на них.
Верно, их видели вместе.
Ну и что же? Это еще ничего не доказывает.
Он ни словом не выдаст себя.
Но вклад Батлер, несомненно, потребует обратно.
Что же касается дополнительного займа, то и без разговоров ясно, что на нем надо поставить крест.
— Я зашел узнать, что вы надумали с вашим вкладом, мистер Батлер, — прямо и как всегда непринужденно произнес Каупервуд.
Ни по его поведению, ни по выражению его лица нельзя было предположить, что он что-то заметил.
Батлер — они были одни в кабинете — в упор смотрел на него из-под косматых бровей.
— Мне нужны мои деньги, — отрывисто и угрюмо произнес он.
При виде этого развязного лицемера, погубившего честь его Эйлин, в груди Батлера вспыхнула ярость, какой он уже давно не испытывал, и старик впился глазами в своего посетителя.
— Судя по тому, как развернулись события, я и полагал, что вы потребуете свои деньги, — спокойно, без дрожи в голосе отвечал Каупервуд.
— Все рушится, насколько я понимаю.
— Да, все рушится и, думаю, не скоро придет в порядок.
Деньги понадобятся мне сегодня же.
Я не могу ждать.
— Хорошо, — сказал Каупервуд, ясно чувствовавший всю шаткость своего положения.
Старик был не в духе.
По тем или иным причинам присутствие Каупервуда раздражало, более того — оскорбляло его.
Каупервуд уже не сомневался, что все дело в Эйлин, что Батлер знает что-то или по крайней мере подозревает.
Надо сделать вид, будто дела заставляют его торопиться, и положить конец этому разговору.
— Весьма сожалею, — сказал он.
— Я надеялся на отсрочку, но ничего не поделаешь.
Деньги будут вам приготовлены.
Я немедленно пришлю их.