Гораздо проще, чем вы думаете.
Я вовсе не испытываю ненависти к обществу и не собираюсь ни с кем бороться.
Пиратство привлекает меня само по себе.
И не потому, что я так уж жесток или кровожаден.
Мне нравится готовиться к операциям, долго и тщательно обдумывать каждую деталь, выверяя все до мелочей и ничего не оставляя на волю случая.
В чем-то это напоминает решение сложной геометрической задачи – здесь тоже требуется смекалка.
Ну а, кроме того, это просто очень интересное занятие – опасное, азартное и захватывающее.
– Да, – протянула она, – я понимаю.
– Я вижу, вы немного удивлены, – с улыбкой взглянув на нее, произнес он. – Очевидно, вы ожидали встретить здесь пьяного головореза, валяющегося на залитом кровью полу среди кинжалов и пивных бутылок в окружении дюжины стенающих жертв?
Она тоже улыбнулась, но ничего не ответила.
В дверь неожиданно постучали. Француз крикнул "войдите!", и на пороге появился матрос с подносом в руках.
На подносе стояла огромная супница, от нее шел густой, аппетитный пар.
Матрос расстелил на дальнем конце стола белую салфетку, открыл стенной шкафчик и вытащил бутылку вина.
Дона не отрываясь следила за каждым его движением.
Ей давно уже хотелось есть, от запаха супа у нее просто слюнки потекли.
Вино в высокой бутылке казалось таким прохладным и вкусным!
Она подняла голову и встретилась со смеющимся взглядом француза.
– Хотите попробовать? – спросил он.
Она кивнула, досадуя на себя – неужели по ее лицу так просто обо всем догадаться?
Он достал из шкафчика вторую тарелку, ложку и бокал.
Придвинул к столу два стула.
Она увидела, что матрос принес также свежий французский хлеб с золотистой, поджаристой корочкой и несколько кусков очень желтого масла.
Они молча приступили к еде.
Через некоторое время он разлил по бокалам вино – холодное, прозрачное и не слишком сладкое. Дону не оставляло ощущение, что все это происходит во сне – знакомом, мирном сне, который она уже видела однажды.
"Все это было, – думала она, – все это я уже переживала когда-то".
Но в глубине души она понимала, что впечатление это обманчиво – она никогда не видела ни этот корабль, ни этого человека.
Она вдруг спохватилась, что не знает, который час.
Наверное, дети уже вернулись с пикника и Пру укладывает их спать.
Может быть, именно сейчас они стучатся в дверь ее спальни, зовут ее, а им никто не отвечает.
"Ну и пусть, – думала она, – пусть, теперь уже все равно". И продолжала пить вино, разглядывать птиц на стенах и украдкой изучать своего соседа, когда он на нее не смотрел.
А он тем временем протянул руку, достал с полки табакерку и высыпал на ладонь горсть табака.
Листья были сухие, мелкие и темные.
Внезапная догадка молнией промелькнула в ее голове. Она вспомнила табакерку, забытую кем-то у нее в спальне, томик французских стихов с рисунком чайки на титульном листе, Уильяма, крадущегося к лесу, и его рассказы о бывшем хозяине, который любит путешествовать и считает свою жизнь непрерывным бегством.
Она встала, не спуская с него глаз.
– Боже мой! – вырвалось у нее.
Он поднял голову:
– Что такое?
– Значит, это вы, – воскликнула она, – это вы оставили у меня в спальне табакерку и томик Ронсара!
Это вы бесцеремонно оккупировали мою кровать!
Он улыбнулся – наверное, последняя фраза показалась ему забавной, а может быть, его насмешила горячность, с которой она ее произнесла.
– В самом деле? – спросил он. – Я оставил у вас табакерку?
Ей-Богу, не помню.
Надо будет побранить Уильяма за рассеянность – он должен был ее убрать.
– Да, да, – продолжала она, – теперь я понимаю. Это вы приказали Уильяму поселиться в Нэвроне и уволить слуг, чтобы никто не мешал вам спокойно жить там все то время, пока мы оставались в Лондоне.
– Ну что вы, – возразил он, – я жил там далеко не все время – только когда это отвечало моим планам.
Ну и еще зимой, конечно. Зимой в ручье, знаете ли, становится довольно неуютно, не то что в вашей спальне. Но, поверьте, я ни за что не осмелился бы войти туда, если бы не был уверен, что вы не станете возражать.
Он посмотрел на нее, и в глазах его снова блеснул тайный огонек узнавания.
– Я каждый раз спрашивал разрешения у вашего портрета.
"Миледи, – говорил я, стараясь быть как можно более вежливым, – миледи, не разрешите ли вы уставшему и измученному иностранцу расположиться на вашей кровати?"
И вы милостиво кивали мне в ответ, а иногда даже дарили улыбку.