– Не знаю.
Все зависит от тебя.
Зачем загадывать заранее?
Из этого, как правило, все равно ничего не выходит.
– Тогда давай просто представим, как все может быть. Ты вернешься из Нэврона, мы позавтракаем вдвоем, сядем в шлюпку и поплывем вниз по реке. Ты будешь удить рыбу, и, надеюсь, на этот раз тебе повезет больше.
– Да? Ты правда считаешь, что я смогу наловить много рыбы?
– Посмотрим. Мы решили, что не будем ничего загадывать.
– А когда нам надоест ловить рыбу, – продолжала она, – мы пойдем купаться.
В полдень вода, наверное, будет уже достаточно теплой.
А после купания еще раз перекусим и полежим где-нибудь на берегу.
А потом начнется отлив и к реке прилетит цапля. Она будет бродить среди камней, рыться в иле, и ты сможешь ее нарисовать.
– Нет, – возразил он, – цапля подождет. Сначала я хочу нарисовать своего юнгу.
– А потом наступит следующий день, – сказала она, – а за ним еще один, и еще.
И не будет ни прошлого, ни будущего, а только одно настоящее.
– Ну а сегодня, – сказал он, – сегодня – самая короткая ночь в году.
И я не хочу, чтобы ты об этом забывала.
– Я помню, – ответила она.
Позже, уже засыпая, она подумала о той Доне, которая когда-то, давнымдавно, лежала на огромной кровати под пологом, одинокая, несчастная, ничего не знающая о ручье, бегущем в лесу, о корабле, застывшем в тихой заводи, и о мужчине, спящем на траве под деревьями.
Она и не могла этого знать – ей не было места в сегодняшнем дне, она осталась в прошлом.
Но где-то, в далеком будущем, была еще и третья Дона, непохожая на первых двух, от которых ее отделяли десятилетия. Все, что происходило сейчас, было для нее только воспоминанием – дорогим и бережно хранимым.
Наверное, она многое забудет, эта третья Дона: и плеск волны на отмели, и черное небо над головой, и темную воду ручья, и шелест листьев в вышине, и тени, дрожащие под деревьями, и мягкий мох, и запах папоротника.
Забудет их беседы, теплоту их рук и нежность ласк… Но никогда, никогда она не сможет забыть ту тишину, которую они подарили друг другу, тот покой и безмятежность, которые отныне наполняли их обоих.
Проснувшись на следующее утро, она увидела, что между деревьями уже пробивается бледный свет, над ручьем встает туман и два лебедя, словно два белых призрака, медленно плывут по воде.
Угли костра подернулись пеплом.
Она взглянула на француза, крепко спавшего на траве, и подумала о том, что во сне все мужчины становятся удивительно похожи на детей.
Лицо его разгладилось, заботы и думы отступили прочь, и он снова стал тем маленьким мальчиком, каким был когда-то.
Поеживаясь от холода, она вылезла из-под одеяла и, встав босыми ногами на остывшие угли костра, проводила взглядом лебедей, исчезающих в тумане.
Затем подняла с земли свой плащ, накинула его на плечи и двинулась по узкой извилистой тропинке, ведущей от пристани к Нэврону.
Шагая по лесу, она пыталась воскресить в памяти прежнюю размеренную, упорядоченную жизнь.
Дети, конечно, еще спят.
Джеймс мирно посапывает в колыбельке – щеки раскраснелись, кулачки крепко сжаты. Генриетта лежит, как всегда, ничком, разметав по подушке золотистые локоны. Рядом, широко раскрыв рот, спит Пру.
Ну а Уильям, верный, преданный Уильям, зорко сторожит их покой, терпеливо поджидая хозяина и хозяйку.
Туман постепенно рассеивался. За лесом на противоположном берегу реки засияла заря. Дона вышла на лужайку. Перед ней стоял Нэврон – тихий, безмолвный, погруженный в дремоту. Окна были закрыты ставнями, но по крыше уже скользили первые утренние лучи.
Она осторожно перебралась через мокрую, серебряную от росы лужайку, подошла к двери и подергала за ручку – заперто.
Постояв минуту, она направилась во внутренний двор, куда выходили окна Уильяма. Она решила вызвать его из дома и расспросить обо всем.
Окно в его комнате было открыто, но штора не задернута. Она подождала, прислушиваясь, затем тихонько позвала: – Уильям!
Уильям, это я!
Никто не ответил. Она нагнулась, подобрала с земли камешек и бросила в окно.
В ту же минуту из-за шторы показался Уильям. Он испуганно уставился на нее, словно не узнавая, потом приложил палец к губам и быстро отошел от окна.
Дона стояла перед домом, чувствуя, как в сердце постепенно закрадывается тревога: лицо у Уильяма было бледное и изможденное, как будто он не спал несколько ночей.
"Джеймс заболел, – подумала она. – Джеймс заболел и умер.
Сейчас он выйдет и скажет, что Джеймс умер".
Она слышала, как он осторожно отодвинул засов, затем чуть-чуть приоткрыл дверь и впустил ее.
– Что с детьми? – воскликнула она, хватая его за рукав. – Говори, они заболели?
Он покачал головой и, оглянувшись на лестницу, снова приложил палец к губам.
Она вошла в прихожую и огляделась. Сердце у нее упало – она все поняла. Вокруг царил беспорядок, выдававший следы внезапного приезда: сюртук и хлыст, оставленные на стуле, шляпа, небрежно брошенная на пол, еще один хлыст и толстый клетчатый плед.
– Сэр Гарри приехал, миледи, – произнес Уильям. – Вчера, поздно вечером. И с ним милорд Рокингем. Они скакали верхом от самого Лондона.
Она молча смотрела на сюртук, висящий на стуле, а сверху, из спален, неслось звонкое, заливистое тявканье одного из спаниелей.
Глава 16
Уильям снова кинул взгляд наверх. Лицо его было бледно, маленькие глазки встревоженно блестели. Дона молча кивнула ему головой и на цыпочках прошла в гостиную.