С маскарадами покончено – я уезжаю".
А потом они поднялись в спальню и проговорили всю ночь напролет, спорили, обсуждали и не закончили даже утром, когда явился Рокингем, которого Дона приказала не впускать. Потом начались сборы, Гарри отправил нарочного в Нэврон, чтобы предупредить слуг о ее приезде; потом было это долгое, утомительное путешествие, и вот, наконец, она здесь, одинокая, независимая – и не правдоподобно, немыслимо свободная.
Солнце скрылось за лесом, окрасив воду тусклым багровым цветом; грачи поднялись в воздух и принялись кружиться над деревьями; из труб тонкими струйками потянулся дымок; Уильям зажег в зале свечи.
В столовую Дона спустилась поздно, теперь она могла себе это позволить: ранние ужины, слава Богу, остались в прошлом. Она уселась в полном одиночестве за длинный стол, испытывая радостное и слегка боязливое возбуждение. Уильям молча стоял за ее спиной, время от времени меняя блюда.
Странно было видеть их вместе: слугу в скромной темной ливрее с маленьким непроницаемым личиком, крохотными глазками и ротиком-пуговкой и хозяйку в нарядном белом платье, с рубиновым ожерельем на шее и пышными локонами, уложенными за уши по последней моде.
Легкий ветерок, влетая в распахнутое окно, колыхал пламя высоких свечей, стоявших на столе, отчего по лицу ее то и дело пробегали быстрые тени.
"Да, – думал слуга, – моя хозяйка очень красива и была бы еще красивей, если бы не это капризное и печальное выражение, которое застыло на ее лице, не досада, притаившаяся в складке губ, не легкая, еле заметная морщинка, пролегшая между бровями".
Он вновь наполнил ее бокал и подумал о портрете, висевшем наверху, – портрете своей хозяйки, который он мог наконец сравнить с оригиналом.
На прошлой неделе, когда он стоял перед этим портретом с одним своим знакомым, тот шутливо проговорил:
"Как ты думаешь, Уильям, увидим ли мы когда-нибудь эту женщину, или она навсегда останется для нас символом неведомого?" И, вглядевшись в изображение, добавил с тихой улыбкой:
"Посмотри, Уильям, в этих больших глазах прячутся тени.
Они лежат на веках, словно кто-то провел по ним грязной рукой".
– О, что я вижу – неужели виноград? – послышался в тишине голос его хозяйки. – Обожаю виноград! Особенно такой – черный, сочный, с матовым налетом.
– Да, миледи, – возвращаясь к действительности, промолвил слуга. Он отрезал одну гроздь серебряными ножницами и положил перед ней на тарелку. Губы его еле заметно дрогнули – он подумал о том, какую новость ему предстоит сообщить друзьям завтра или послезавтра, когда корабль вернется сюда вместе с первым приливом.
– Уильям, – снова обратилась к нему хозяйка.
– Да, миледи?
– Няня сказала мне, что в доме новые горничные. По ее словам, ты нанял их, когда узнал о моем приезде.
Одна из них живет в Константайне, вторая – в Гвике, а повар совсем недавно прибыл из Пензанса…
– Да, миледи, это так.
– Но зачем тебе понадобилось их нанимать?
Я всегда считала – да и сэр Гарри, по-моему, так думает, – что в Нэвроне вполне достаточно слуг.
– Простите, миледи, возможно, я ошибся, но мне показалось, что для пустующего дома их даже более чем достаточно.
Поэтому я позволил себе их распустить и весь последний год жил здесь один.
Дона отщипнула виноградину и взглянула на него через плечо.
– А ты понимаешь, что я могу уволить тебя за самоуправство?
– Понимаю, миледи.
– Наверное, я так и сделаю.
Она отщипнула еще одну виноградину и изучающе посмотрела на него. Странное поведение слуги сердило ее и в то же время вызывало любопытство.
Нет, увольнять его она пока не будет.
– Ну а если я тебя оставлю?
– Я буду преданно служить вам, миледи.
– Почему я должна тебе верить?
– Я никогда не обманываю тех, кто мне симпатичен.
Она не нашлась, что ответить. Взгляд его был по-прежнему бесстрастен, ротик-пуговка крепко сжат, но что-то подсказывало ей, что на этот раз он не шутит, а говорит истинную правду.
– Звучит как комплимент, – наконец произнесла она, вставая из-за стола и ожидая, пока он отодвинет ее стул.
– Это и есть комплимент, миледи, – бесстрастно ответил он. Дона молча вышла из столовой. Ей вдруг показалось, что в этом странном маленьком человечке, разговаривающем с ней одновременно почтительно и фамильярно, она может обрести надежного и преданного друга.
Она усмехнулась, представив удивленное лицо Гарри:
"Не понимаю, почему ты церемонишься с этим наглым лакеем? Высечь его – и дело с концом".
Ведет он себя действительно слишком вольно. Что за нелепая идея – распустить всех слуг и жить одному в таком большом доме? Неудивительно, что здесь полно пыли и запах как в склепе.
Хотя понять его, конечно, можно – разве сама она не за этим же сюда приехала?
Кто знает, может быть, он удрал от сварливой жены или ему приелось тяжелое, безрадостное существование в каком-нибудь глухом уголке Корнуолла, а может быть, ему, так же как и ей, просто захотелось убежать от себя самого?
Она сидела в гостиной, перед камином, в котором Уильям недавно разжег огонь, и, забыв про лежащую на коленях книгу, думала о том, что до ее приезда он тоже, должно быть, любил сидеть здесь, среди накрытых чехлами диванов и кресел, и что ему, наверное, очень обидно уступать это уютное местечко кому-то другому.
А в самом деле, до чего же приятно отдохнуть в тишине, подложив под голову подушку, чувствуя, как ветерок из раскрытого окна тихонько шевелит волосы, и зная, что ни одна живая душа не нарушит твоего уединения, не потревожит его грубым голосом или чересчур громким смехом, что все это осталось в прошлом так же, как пыльные мостовые, уличная вонь, шустрые подмастерья, грязные кабаки, назойливая музыка, лукавые друзья и отчаянная пустота в душе.
Интересно, что сейчас поделывает Гарри? Наверное, ужинает в "Лебеде" с Рокингемом – жалуется на жизнь, накачивается пивом и, позевывая, режется в карты.
"Черт возьми, Роки, почему она говорила о птицах? При чем тут птицы, Роки? Что она имела в виду?"
А Рокингем, улыбаясь своей недоброй, едкой улыбкой, поглядывает на него узкими глазами и понимающе бормочет – он всегда делал вид, что понимает ее как нельзя лучше:
"Да, интересно, интересно…"
Огонь догорел, в комнате сделалось прохладно. Дона решила подняться в спальню, а по дороге заглянуть в детскую.
Генриетта лежала, слегка приоткрыв рот, светлые локоны обрамляли хорошенькое, как у восковой куколки, личико; Джеймс сердито хмурился во сне, его круглая смешная физиономия напоминала мордочку мопса.
Дона поцеловала его сжатую в кулачок ручку и осторожно спрятала ее под одеяло. Он приоткрыл один глаз и улыбнулся.