Думаю, что к полуночи тебе будет совершенно безразлично, куда завалиться спать: в мою постель или под стол.
– Это потому, что ты всегда так чертовски холодна со мной, Дона.
Ну зачем, скажи на милость, тебе понадобилось удирать в Нэврон, оставив меня умирать со скуки в Лондоне, а когда я примчался за тобой, отговариваться какой-то дурацкой болезнью?
– Гарри, ради Бога, оставь меня в покое, я хочу спать.
– Спать!
Ну конечно, знакомая песня!
Сколько я тебя помню, ты всегда хочешь спать, стоит мне заглянуть в твою спальню. И, громко хлопнув дверью, он выбежал в коридор. Там он остановился и, перевесившись через перила, проорал слугам, работавшим внизу: – Ну что, не появлялся еще этот бездельник Уильям?
Дона встала и выглянула в окно. По лужайке к дому шел Рокингем, следом за ним трусила Герцогиня.
Она начала одеваться – медленно и тщательно. Накрутила локоны на палец и аккуратно уложила их по бокам, вдела в уши рубиновые серьги, украсила шею ожерельем из рубинов.
Она понимала, что дама, которая через несколько минут выйдет к гостям – изящная, очаровательная, в атласном кремовом платье, с пышной прической, с сияющими в ушах и на шее драгоценностями, – ничем не должна напоминать грязного, промокшего до нитки юнгу, пять дней назад стоявшего под окном Филипа Рэшли.
Она посмотрела на себя в зеркало, затем перевела взгляд на портрет. Боже мой, как сильно она изменилась за эти несколько недель, проведенных в Нэвроне: лицо округлилось, угрюмые складки в углах рта исчезли, в глазах, как верно подметил Рокингем, появилось новое выражение.
Лицо, шею и руки покрывал густой загар, который невозможно было скрыть никакой пудрой.
Ну кто поверит, глядя на нее, что она недавно оправилась от тяжелой болезни и что кожа ее потемнела не от солнца, а от лихорадки? Разве что Гарри с его наивной доверчивостью, но уж никак не Рокингем.
На конюшне зазвонил колокол – во двор въехала карета с первыми гостями.
Затем послышался цокот копыт, снова ударил колокол, а еще через несколько минут снизу, из столовой, донеслись мужские голоса, оглушительный хохот Гарри и тявканье собак.
За окном сгустились сумерки, сад погрузился в темноту, деревья словно оцепенели. Доне представился часовой, притаившийся в лесу и напряженно вглядывающийся в ручей. Наверное, сейчас к нему уже присоединились другие. Они стоят, прижавшись к деревьям, и ждут, когда в Нэвроне закончится ужин, Юстик кинет взгляд на Годолфина, Годолфин – на Гарри, Гарри – на Рокингема, они понимающе улыбнутся друг другу, отодвинут стулья, встанут из-за стола и, положив руки на рукоятки шпаг, двинутся к лесу.
"О, если бы все это происходило не сейчас, а сто лет назад, – думала Дона, – я бы знала, что делать. Я подмешала бы им в питье сонное зелье, я продала бы душу дьяволу и наслала на них проклятье… Но сейчас другое время, и я должна спуститься вниз, сесть за стол со своими врагами и, радушно улыбаясь, потчевать их вином".
Она открыла дверь – голоса в столовой сделались слышней.
Она различала напыщенный бас Годолфина, хриплое, раздраженное покашливание Филипа Рэшли, мягкие, вкрадчивые интонации Рокингема.
Прежде чем спуститься в столовую, она прошла по коридору и заглянула в детскую, поцеловала спящих малышей, раздернула шторы на окнах, впуская в комнату прохладный ветерок, и, снова подойдя к лестнице, собралась уже сойти вниз, как вдруг услышала за спиной осторожные, неуверенные шаги, словно кто-то брел на ощупь в темноте.
– Кто там? – вполголоса окликнула она. Никто не отозвался.
Она замерла, охваченная внезапным испугом. Снизу по-прежнему доносились громкие голоса гостей. Прошло несколько секунд, затем сбоку опять зашаркали шаги, послышался чей-то тихий шепот и слабый вздох.
Она принесла из детской свечу и, высоко подняв ее над головой, стала всматриваться в темноту, откуда долетали странные звуки. Свеча озарила длинный коридор и полусогнутую фигуру, привалившуюся к стене. Дона узнала Уильяма. Лицо его было бледно как мел, одна рука бессильно повисла вдоль туловища.
Дона подбежала к нему и опустилась рядом на колени. Он с трудом поднял руку и отстранил ее.
– Осторожно, миледи, – проговорил он, и губы его сжались от боли, – вы испачкаете платье. Я весь в крови.
– Уильям! – воскликнула она. – Что с тобой? Ты ранен? Он покачал головой, сжимая правое плечо.
– Ничего страшного, миледи, – проговорил он. – Так, небольшая царапина… Жаль только, что это случилось именно сейчас.
И тут же закрыл глаза, ослабев от боли. Дона поняла, что он лжет.
– Как это произошло? – спросила она.
– Я возвращался через лес, миледи, – ответил он, – и наткнулся на дозорного. Он набросился на меня, я стал вырываться, и он ранил меня шпагой.
– Идем ко мне в комнату, я промою и перевяжу твою рану, – прошептала она. Он уже не протестовал и молча позволил ей довести себя до спальни. Она заперла дверь на засов и уложила его на свою кровать.
Затем принесла воду и полотенце и, как могла, промыла и перевязала его плечо. Когда все было кончено, он открыл глаза и чуть слышно произнес:
– Вы слишком добры ко мне, миледи.
– Тише, тише, – сказала она, – не разговаривай. Тебе сейчас нужно отдыхать.
Лицо его было по-прежнему смертельно бледно, и Дона вдруг почувствовала тревогу: она не знала, насколько серьезна его рана и что еще полагается делать в таких случаях. Он, очевидно, догадался о ее волнении, потому что поднял голову и проговорил:
– Не беспокойтесь, миледи, все будет в порядке.
Самое главное – я выполнил ваше поручение. Я был на "Ла Муэтт" и виделся с капитаном.
– Ты передал ему? – воскликнула она. – Ты передал, что Юстик, Годолфин и остальные собираются сегодня у нас?
– Да, миледи, я все ему передал, но он только улыбнулся в ответ своей непонятной улыбкой и произнес:
"Скажи своей хозяйке, что ``Ла Муэтт'' сумеет постоять за себя, хотя на борту по-прежнему не хватает юнги". Едва он договорил, как в коридоре послышались шаги и в дверь постучали.
– Да? – откликнулась Дона. Голос молоденькой служанки произнес:
– Сэр Гарри просил передать, ваша светлость, что гости уже собрались.
– Пусть начинают без меня, – ответила Дона. – Я буду через минуту. – – Потом наклонилась к Уильяму и шепнула:
– А корабль? Что с кораблем? Они успеют вывести его в море?
Но взгляд его внезапно затуманился, глаза закрылись, и он потерял сознание.
Накрыв его одеялом, она подошла к умывальнику и, едва ли понимая, что делает, смыла кровь с рук. Затем взглянула на себя в зеркало и, увидев, что щеки ее тоже побледнели, как и у него, дрожащими пальцами нанесла на скулы румяна.
Оставив его лежать в беспамятстве на кровати, она вышла из комнаты и двинулась в столовую. Как только она появилась в дверях, стулья дружно задвигались по каменному полу – гости встали, приветствуя хозяйку.
Ослепительно улыбаясь, она гордо прошествовала на свое место, не различая ничего вокруг ни блеска свечей, ни длинного стола, уставленного всевозможной снедью, ни Годолфина в фиолетовом камзоле, ни Рэшли в пегом парике, ни Юстика, опирающегося на шпагу, ни остальных гостей, склоняющихся при ее приближении, – мысли ее были далеко, она думала о человеке, который стоял сейчас на палубе корабля и, глядя на начавшийся отлив, посылал ей последний, прощальный привет.
Глава 18
Впервые за долгие годы обеденный зал Нэврона снова принимал гостей.