Дона на цыпочках вышла из детской, ей было немного стыдно: она понимала, что ее примитивная, необузданная любовь к Джеймсу объясняется всего лишь тем, что он мальчик.
Пройдет несколько лет, мальчик превратится в толстого, неуклюжего мужлана, и какая-нибудь женщина обязательно будет из-за него страдать.
Войдя в спальню, она увидела, что кто-то – скорее всего, Уильям – срезал ветку сирени и поставил на камин, под ее портретом.
По комнате разливался сладкий, пьянящий аромат.
"Какое блаженство, – подумала она, раздеваясь, – улечься одной в эту просторную, мягкую кровать и не слышать шарканья собачьих лап по полу, не чувствовать противного запаха псины!"
Она посмотрела на портрет, тот ответил ей пристальным взглядом.
"Неужели шесть лет назад у меня был такой капризный вид, – подумала она, – такие сердито поджатые губы?
А может быть, я и сейчас такая?"
Она надела ночную сорочку – белую, шелковую, прохладную, – потянулась и выглянула в окно.
Темные ветви деревьев слегка подрагивали на фоне ночного неба.
Где-то внизу, за садом, бежала по равнине река, спеша навстречу приливу.
Ей представилось, как бурливые речные струи, напоенные весенними дождями, стремительно врываются в море и, смешавшись с солеными морскими волнами, с силой обрушиваются на берег.
Она раздернула шторы – комнату залили потоки лунного света. Она отошла от окна, поставила свечу на столик возле кровати и забралась в постель.
Полежала немного, сонно следя глазами за игрой лунных пятен на полу, и уже собралась заснуть, как вдруг почувствовала, что к запаху сирени, наполнявшему комнату, примешивается какой-то другой, крепкий, резкий и удивительно знакомый запах.
Она повернула голову – запах сделался сильней.
Похоже, он шел из столика возле кровати. Она протянула руку, выдвинула ящик и заглянула внутрь.
В ящике лежали книга и табакерка.
Ну конечно, как же это она сразу не догадалась – разумеется, это табак!
Она вытащила табакерку – листья были коричневые, твердые и, судя по всему, недавно нарезанные.
Неужели у Уильяма хватило наглости спать в ее комнате?
Неужели он осмелился валяться в ее кровати, покуривая трубку и разглядывая ее портрет?
Нет, это уж слишком, это переходит всякие границы! Да и не похоже как-то, что Уильям курит трубку. Наверное, она ошиблась… Хотя, с другой стороны, если он целый год жил здесь один…
Она раскрыла книгу – ну-ка посмотрим, что он там читает?
Ого, вот это сюрприз! Книга оказалась сборником стихов – стихов, написанных на французском и принадлежащих перу Ронсара. На титульном листе от руки была сделана надпись:
"Ж.Б.О. – Финистер". А под ней – крошечный рисунок чайки.
Глава 4
Проснувшись на следующее утро, она первым дел собралась позвать Уильяма и, предъявив табакерку и томик стихов, поинтересоваться, как ему спалось на новом месте и не скучал ли он по ее мягкой кровати.
Она с удовольствием представила, как вытянется его непроницаемая физиономия, а ротик-пуговка наконец-то задрожит от страха. Однако спустя некоторое время, когда служанка – неуклюжая крестьянская девушка, спотыкавшаяся на каждом шагу и краснеющая от собственной неловкости, – громко топая, внесла завтрак, она решила не объявлять пока о своей находке, а подождать несколько дней – что-то подсказывало ей, что так будет гораздо разумней.
Оставив табакерку и книгу в ящике стола, она встала, оделась и как ни в чем не бывало спустилась вниз. Проходя через гостиную и столовую, она увидела, что приказание ее выполнено: полы подметены, пыль вытерта, в вазах расставлены свежие цветы, окна широко распахнуты, а Уильям собственноручно начищает высокий стенной канделябр.
Увидев ее, он поздоровался и спросил, как она провела ночь. – Прекрасно, – ответила она и, не удержавшись, добавила:
– Ну а тебе как спалось? Надеюсь, наш приезд не лишил тебя сна?
Он вежливо улыбнулся и промолвил:
– Благодарю вас, миледи, вы очень заботливы.
Я всегда хорошо сплю.
Правда, среди ночи мистер Джеймс немного раскапризничался, но няня быстро его успокоила.
Очень странно слышать детский плач в доме, где так долго стояла тишина.
– Мне очень жаль, что Джеймс тебя разбудил.
– Ну что вы, миледи.
Я сразу вспомнил свое детство.
У нас была большая семья – тринадцать детей, и я среди них самый старший.
Я привык ухаживать за малышами.
– Ты родом из этих мест?
– Нет, миледи.
В голосе его прозвучали какие-то новые, упрямые нотки.
Словно он хотел сказать:
"У слуг тоже есть личная жизнь.
И никому не позволено в нее вмешиваться".
Она поняла и решила не настаивать.
Взгляд ее упал на его руки – чистые, белые, без всяких табачных пятен. Да и весь он был какой-то чистенький, аккуратный, ухоженный. Ничто в его облике не напоминало тот резкий, терпкий мужской запах, который шел из табакерки.
А может быть, зря она его подозревает? Может быть, табакерка лежит там уже года три, с тех пор как Гарри был здесь последний раз, без нее?