– Мой бывший хозяин, миледи. Он часто беседовал со мной. От него я научился многому: не только разбираться в людях, но и думать, рассуждать, делать выводы.
Я уверен, что он тоже назвал бы ваш отъезд из Лондона бегством.
– Почему же ты ушел от своего хозяина?
– При том образе жизни, который он сейчас ведет, миледи, слуга ему, к сожалению, не нужен.
Поэтому он предложил мне подыскать другое место.
– И ты выбрал Нэврон?
– Да, миледи.
– Чтобы жить в одиночестве и ловить мотыльков?
– Совершенно верно, миледи.
– Значит, Нэврон и для тебя убежище?
– В каком-то смысле да, миледи.
– А чем занимается твой бывший хозяин?
– Он путешествует, миледи.
– Путешествует? Переезжает с места на место?
– Именно так, миледи.
– Может быть, он тоже хочет от чего-то убежать?
– Может быть, миледи.
Он и сам частенько называет свои путешествия бегством.
Иногда мне кажется, что вся его жизнь – это бегство.
– Ну что ж, ему можно позавидовать, – сказала Дона, срезая кожуру с яблока, – это удается далеко не каждому. Большинство людей только притворяются свободными, а на самом деле связаны по рукам и ногам.
– Вы правы, миледи.
– А твоего хозяина ничто не связывает?
– Нет, миледи.
– Ты меня заинтриговал, Уильям. Мне даже захотелось взглянуть на твоего хозяина.
– У вас с ним много общего, миледи.
– Может быть, во время очередного путешествия он не откажется заглянуть к нам?
– Вполне возможно, миледи.
– В таком случае, Уильям, я отменяю свое приказание.
Если твой хозяин надумает нас навестить, можешь не говорить ему, что я простудилась или лежу при смерти – я с удовольствием его приму.
– Слушаюсь, миледи.
Она поднялась и, оглянувшись, – он в это время как раз отодвигал ее стул – увидела, что он улыбается. Встретившись с ней взглядом, он тут же сделал серьезное лицо и снова крепко сжал свой ротик-пуговку.
Она направилась в сад.
Воздух был тих, ласков и спокоен; небо на западе разгоралось широкими полосами. Из дома доносились голоса детей – наверное, Пру укладывала их спать.
В такую погоду хорошо было погулять одной, побродить где-нибудь по окрестностям.
Она вернулась в дом, захватила шаль, накинула ее на плечи и, миновав сначала сад, потом парк, незаметно дошла до перелаза. За перелазом расстилалось поле. Грязная тропинка привела ее к проселочной дороге, за которой виднелась широкая пустошь, поросшая буйным разнотравьем, а еще дальше, за пустошью, – море и скалистый берег.
Ей вдруг ужасно захотелось добраться туда, о реке она уже забыла – морской простор неудержимо манил ее к себе. Когда она, наконец, ступила на берег, полого убегающий вниз, в воздухе уже похолодало. Чайки, в это время года обычно сидящие на гнездах, при ее появлении всполошились и подняли отчаянный крик. Дона устало опустилась на каменистый пригорок, поросший пучками колючей травы, и огляделась.
Слева виднелась река, широкой искрящейся полосой убегающая к морю – спокойному, гладкому, отливающему медью и пурпуром в лучах заходящего солнца.
Далеко внизу, под скалами, тихо плескались волны.
Солнце, садившееся у нее за спиной, прочертило по воде дорожку до самого горизонта. Дона лежала, погруженная в сладкую, дремотную тишину, и смотрела на море. Неожиданно вдали замаячила какая-то точка. Она быстро росла, приближалась, обретая очертания парусника.
Ветер внезапно стих, и парусник на мгновение замер, словно повис между морем и небом – яркий, легкий, как детская игрушка.
Дона различала высокую корму, кубрик, странные наклонные мачты и тучи чаек, с криком вьющихся вокруг корабля. "Наверное, везут большой улов", – подумала она.
Легкий ветерок промчался по склону холма, на котором она лежала, взъерошил гребни волн под обрывом и полетел дальше, к застывшему в ожидании кораблю.
Паруса его вдруг наполнились ветром, выгнулись и затрепетали – белые, чистые и воздушные; чайки стаей поднялись с поверхности моря и закружились вокруг мачт; заходящее солнце позолотило корабль своим последним лучом, и он легко и плавно заскользил к берегу, оставляя позади длинную темную волнистую полосу.
Доне показалось, будто чья-то рука внезапно сдавила ей сердце и чей-то тихий голос прошептал на ухо:
"Запомни это. Запомни навсегда".
Ее охватило какое-то странное чувство – восторг? страх? удивление?
Она повернулась и, вполголоса напевая, улыбаясь сама не зная чему, побрела обратно в Нэврон. Она шла, карабкаясь по склонам, огибая лужи, по-мальчишески перепрыгивая через канавы, а небо над ее головой становилось все темней и темней, вот уже показалась луна, и легкий ветерок, шелестя, пробежал по верхушкам деревьев.
Глава 5
Вернувшись, она сразу же легла. Прогулка утомила ее, и она заснула почти мгновенно, не замечая, что шторы раздернуты и в комнату светит луна.
Среди ночи она внезапно проснулась, разбуженная скрипом гравия под окном. Было, наверное, чуть больше полуночи – сквозь сон она разобрала, как пробили часы на конюшне.