Они приобрели новую и почти безграничную власть; они повелевают небесным громом, могут воспроизвести землетрясение и даже бросают вызов невидимому миру.
Таковы были слова профессора, вернее, слова судьбы, произнесенные на мою погибель.
По мере того как он говорил, я чувствовал, что схватился наконец с достойным противником; он затрагивал одну за другой сокровенные фибры моей души, заставлял звучать струну за струною, и скоро я весь был полон одной мыслью, одной целью.
Если столько уже сделано – восклицала душа Франкенштейна – я сделаю больше, много больше; идя по проложенному пути, я вступлю затем на новый, открою неизведанные еще силы и приобщу человечество к глубочайшим тайнам природы.
В ту ночь я не сомкнул глаз.
Все в моей душе бурно кипело; я чувствовал, его из этого возникнет новый порядок, но не имел сил сам его навести.
Сон снизошел на меня лишь на рассвете.
Когда я проснулся, ночные мысли представились мне каким-то сновидением.
Осталось только решение возвратиться к прежним занятиям и посвятить себя науке, к которой я имел, как мне казалось, врожденный дар.
В тот же день я посетил г-на Вальдмана.
В частной беседе он был еще обаятельней, чем на кафедре; некоторая торжественность, заметная в нем во время лекций, в домашней обстановке сменилась непринужденной приветливостью и добротой.
Я рассказал ему о своих занятиях почти то же, что уже рассказывал его коллеге.
Он внимательно выслушал мою краткую повесть и улыбнулся при упоминании о Корнелии Агриппе в Парацельсе, однако без того презрения, какое обнаружил г-н Кремпе.
Он сказал, что «неутомимому усердию этих людей современные ученые обязаны многими основами своих званий.
Они оставили нам задачу более легкую: дать новые наименования и расположить в строгом порядке факты, впервые обнаруженные с их помощью.
Труд гениев, даже ложно направленный, почти всегда в конечном итоге служит на благо человечества».
Я выслушал эти замечания, высказанные без малейшей аффектации или самонадеянности, и сказал, что его лекция уничтожила мое предубеждение против современных химиков; я говорил сдержанно, со всей скромностью и почтительностью, подобающей юнцу в беседе с наставником, и ничем не выдал, стыдясь проявить свою житейскую неопытность, энтузиазма, с каким готовился взяться за дело.
Я спросил его совета относительно нужных мне книг.
– Я счастлив, – сказал г-н Вальдман, – что приобрел ученика, и если ваше прилежание равно вашим способностям, то я не сомневаюсь в успехе.
В химии, как ни в одной другой из естественных наук, сделаны и еще будут сделаны величайшие открытия. Вот почему я избрал ее, не пренебрегая вместе с тем и другими науками.
Плох тот химик, который не интересуется ничем, кроме своего предмета.
Если вы желаете стать настоящим ученым, а не рядовым экспериментатором, я советую вам заняться всеми естественными науками, не забыв и о математике.
Затем он провел меня в свою лабораторию и объяснил назначение различных приборов; сказал, какие из них мне следует достать, и пообещал давать в пользование свои собственные, когда я настолько продвинусь в науке, чтобы их не испортить.
Он вручил мне также список книг, о котором я просил, и я откланялся.
Так окончился этот памятный для меня день; он решил мою судьбу.
Глава IV
С того дня естествознание, и особенно химия, в самом широком смысле слова, стало почти единственным моим занятием.
Я усердно читал талантливые и обстоятельные сочинения современных ученых.
Я слушал лекции и знакомился с университетскими профессорами и даже в г-не Кремпе обнаружил немало здравого смысла и знаний, правда сочетавшихся с отталкивающей физиономией и манерами, но оттого не менее ценных.
В лице г-на Вальдмана я обрел истинного друга.
Его заботливость никогда не отзывала нравоучительностью; свои наставления он произносил с искренним добродушием, чуждым всякого педантства.
Он бесчисленными спосособами облегчал мне путь к знанию и самые сложные понятия умел сделать легкими и доступными.
Мое прилежание, поначалу неустойчивое, постепенно окрепло, и вскоре я стал работать с таким рвением, что утренний свет, гасивший звезды, часто заставал меня в лаборатории.
При таком упорстве я, разумеется, сделал большие успехи.
Я поражал студентов своим усердием, а наставников – познаниями.
Профессор Кремпе не раз с лукавой усмешкой спрашивал меня, как поживает Корнелий Агриппа, а г-н Вадьдман выражал по поводу моих успехов самую искреннюю радость.
Так прошло два года, и за это время я ни разу не побывал в Женеве, всецело предавшись занятиям, которые, как я надеялся, приведут меня к научным открытиям.
Только те, кто испытал это, знают неодолимую притягательность научного исследования.
Во всех прочих занятиях вы лишь идете путем, которым до вас прошли другие, ничего вам не оставив; тогда как здесь вы непрерывно что-то открываете и изумляетесь.
Даже человек средних способностей, упорно занимаясь одним предметом, непременно достигнет в нем глубоких познаний; поставив себе одну-единственную цель и полностью ей отдавшись, я добился таких успехов, что к концу второго года придумал некоторые усовершенствования в химической аппаратуре, завоевавшие мне в университете признание и уважение.
Вот тогда-то, усвоив из теории и практики естествознания все, что могли мне дать ингольштадтские профессора, я решил вернуться в родные места; но тут произошли события, продлившие мое пребывание в Ингольштадте.
Одним из предметов, особенно занимавших меня, было строение человеческого и вообще любого живого организма.
Где, часто спрашивал я себя, таится жизненное начало?
Вопрос смелый и всегда считавшийся загадкой; но мы стоим на пороге множества открытий, и единственной помехой является наша робость и леность.
Размышляя над этим, я решил особенно тщательно изучать физиологию.
Если бы не моя одержимость, эти занятия были бы тягостны и почти невыносимы.
Для исследования причины жизни мы вынуждены обращаться сперва к смерти.
Я изучил анатомию, но этого было мало; необходимо было наблюдать процесс естественного распада и гниения тела.
Воспитывая меня, отец принял все меры к тому, чтобы в мою душу не вкрался страх перед сверхъестественным.
Я не помню, чтобы когда-нибудь трепетал, слушая суеверные россказни, или страшился призраков.