Боязнь темноты была мне неведома, а кладбище представлялось лишь местом упокоения мертвых тел, которые из обиталищ красоты и силы сделались добычей червей.
Теперь мне предстояло изучить причины и ход этого разложения и проводить дни и ночи в склепах.
Я сосредоточил свое внимание на явлениях, наиболее оскорбительных для наших чувств.
Я увидел, чем становится прекрасное человеческое тело; я наблюдал, как превращается в тлен его цветущая красота; я увидел, как все, что радовало глаз и сердце, достается в пищу червям.
Я исследовал причинные связи перехода от жизни к смерти и от смерти к жизни, как вдруг среди полной тьмы блеснул внезапный свет – столь ослепительный и вместе с тем ясный, что я, потрясенный открывшимися возможностями, мог только дивиться, почему после стольких гениальных людей, изучавших этот предмет, именно мне выпало открыть великую тайну.
Напомню, что эта повесть – не бред безумца.
Все, что я рассказываю, так же истинно, как солнце на небесах.
Быть может, тут действительно свершилось чудо, но путь к нему был вполне обычным.
Ценою многих дней и ночей нечеловеческого труда и усилий мне удалось постичь тайну зарождения жизни; более того – я узнал, как самому оживлять безжизненную материю.
Изумление, охватившее меня в первые минуты, скоро сменилось безумным восторгом.
После стольких трудов достичь предела своих желаний – в этом была для меня величайшая награда.
Мое открытие было столь ошеломляющим, что ход мысли, постепенно приведший меня к нему, изгладился из моей памяти, и я видел один лишь конечный результат.
Я держал в руках то, к чему стремились величайшие мудрецы от начала времен.
Нельзя сказать, что все открылось мне сразу, точно по волшебству; то, что я узнал, могло служить руководством к заветной цели; но сама цель еще не была достигнута.
Я был подобен арабу, погребенному вместе с мертвецами и увидевшему выход из склепа при свете единственной, слабо мерцавшей свечи.
По вашим глазам, загоревшимся удивлением и надеждой, я вижу, что вы, мой друг, жаждете узнать открытую мной тайну; этого не будет – выслушайте меня терпеливо до конца, и вы поймете, почему на этот счет я храню молчание.
Я не хочу, чтобы вы, неосторожный и пылкий, как я сам был тогда, шли на муки и верную гибель.
Пускай не наставления, а мой собственный пример покажет вам, какие опасности таит в себе познание и насколько тот, для кого мир ограничен родным городом, счастливей того, кто хочет вознестись выше поставленных природой пределов.
Получив в свои руки безмерную власть, я долго раздумывал, как употребить ее наилучшим образом.
Я знал, как оживить безжизненное тело, но составить такое тело, во всей сложности нервов, мускулов и сосудов, оставалось задачей невероятно трудной.
Я колебался, создать ли себе подобного или же более простой организм; но успех вскружил мне голову, и я не сомневался, что сумею вдохнуть жизнь даже в существо столь удивительное и сложное, как человек.
Материалы, бывшие в моем распоряжении, казались недостаточными для этой трудной задачи, но я не сомневался в конечном успехе.
Я заранее приготовился к множеству трудностей; к тому, что помехи будут возникать непрестанно, а результат окажется несовершенным; но, памятуя о ежедневных достижениях технике и науки, я надеялся, что мои попытки хотя бы заложат основание для будущих успехов.
Сложность и дерзость моего замысла также не казались мне доводом против него.
С этими мыслями я приступил к сотворению человеческого существа.
Поскольку сбор мельчайших частиц очень замедлил бы работу, я отступил от своего первоначального замысла и решил создать гиганта – около восьми футов ростом и соответственно мощного сложения.
Приняв это решение и затратив несколько месяцев на сбор нужных материалов, я принялся за дело.
Никому не понять сложных чувств, увлекавших меня, подобно вихрю, в эти дни опьянения успехом.
Мне первому предстояло преодолеть грань жизни и смерти и озарить наш темный мир ослепительным светом.
Новая порода людей благословит меня как своего создателя; множество счастливых и совершенных существ будут обязаны мне своим рождением.
Ни один отец не имеет столько прав на признательность ребенка, как буду иметь я.
Раз я научился оживлять мертвую материю, рассуждал я, со временем (хотя сейчас это было для меня невозможно) я сумею также давать вторую жизнь телу, которое смерть уже обрекла на исчезновение.
Эти мысли поддерживали мой дух, пока я неослабным рвением отдавался работе.
Щеки мои побледнели, а тело исхудало от затворнической жизни.
Бывало, что я терпел неудачу на самом пороге успеха, но продолжал верить, что он может прийти в любой день и час.
Тайна, которой владел я один, стала смыслом моей жизни, и ей я посвятил себя всецело. Ночами, при свете месяца, я неутомимо и неустанно выслеживал природу в самых сокровенных ее тайниках.
Как рассказать об ужасах тех ночных бдений, когда я рылся в могильной плесени или терзал живых тварей ради оживления мертвой материи?
Сейчас при вооспоминании об этом я дрожу всем телом, а глаза мои застилает туман; но в ту пору какое-то безудержное исступление влекло меня вперед. Казалось, я утратил все чувства и видел лишь одну свою цель.
То была временная одержимость; все чувства воскресли во мне с новой силой, едва она миновала, и я вернулся к прежнему образу жизни.
Я собирал кости в склепах; я кощунственной рукой вторгался в сокровеннейшие уголки человеческого тела.
Свою мастерскую я устроил в уединенной комнате, вернее чердаке, отделенном от всех других помещений галереей и лестницей; иные подробности этой работы внушали мне такой ужас, что глаза мои едва не вылезали из орбит.
Бойня и анатомический театр поставляли мне большую часть моих материалов; и я часто содрогался от отвращения, но, подгоняемый все возрастающим нетерпением, все же вел работу к концу.
За этой работой, поглотившей меня целиком, прошло все лето.
В тот год лето стояло прекрасное: никогда поля не приносили более обильной жатвы, а виноградники – лучшего сбора; но красоты природы меня не трогали.
Та же одержимость, которая делала меня равнодушным к внешнему миру, заставила меня позабыть и друзей, оставшихся так далеко и не виденных так давно.
Я понимал, что мое молчание тревожит их, и помнил слова отца:
«Знаю, что, пока ты доволен собой, ты будешь вспоминать нас с любовью и писать нам часто.
Прости, если я сочту твое молчание признаком того, что ты пренебрег и другими своими обязанностями».
Таким образом, я знал, что должен был думать обо мне отец, и все же не мог оторваться от занятий, которые, как они ни были сами по себе отвратительны, захватили меня целиком.
Я словно отложил все, что касалось моих привязанностей, до завершения великого труда, подчинившего себе все мое существо.