Я вздрогнул.
Поговорить?
Неужели он имел в виду то, о чем я не решался даже подумать?
– Успокойся, – сказал Клерваль, заметив, что я переменился в лице, – я не собираюсь касаться того, что тебя волнует. Я только хотел сказать, что твой отец и кузина будут очень рады получить письмо, написанное твоей рукой.
Они не знают, как тяжело ты болел, и потревожены твоим долгам молчанием.
– И это все, милый Анри?
Как мог ты подумать, что моей первой мыслью не будет мысль о дорогих и близких людях, таких любимых и таких достойных любви.
– Если так, друг мой, ты, наверное, обрадуешься письму, которое уже несколько дней тебя ожидает. Кажется, оно от твоей кузины.
Глава VI
И Клерваль протянул мне письмо.
Оно было от моей Элизабет.
«Дорогой кузен!
Ты был болен, очень болен, и даже частые письма доброго Анри не могли меня вполне успокоить.
Тебе запрещено писать – даже держать перо, но одного слова от тебя, милый Виктор, будет довольно, чтобы рассеять наши страхи.
Я уже давно жду письма с каждой почтой и убеждаю дядю не предпринимать поездки в Ингольштадт.
Я не хочу, чтобы он подвергался неудобствам, быть может даже опасностям, столь долгого пути, но как часто я сожалела, что сама не могу его проделать!
Боюсь, что уход за тобой поручен какой-нибудь старой наемной сиделке, которая не умеет угадывать твои желания и выполнять их так любовно и внимательно, как твоя бедная кузина.
Но все это уже позади; Клерваль пишет, что тебе лучше.
Я горячо надеюсь, что ты скоро сам сообщишь нам об этом.
Выздоравливай – и возвращайся к нам.
Тебя ждет счастливый домашний очаг и любящая семья.
Отец твой бодр и здоров, и ему нужно только одно – увидеть тебя, убедиться, что ты поправился, и тогда никакие заботы не омрачат его доброго лица.
А как ты порадуешься, глядя на нашего Эрнеста!
Ему уже шестнадцать, и энергия бьет в нем ключом.
Он хочет быть настоящим швейцарцем и вступить и иноземные войска, но мы не в силах с ним расстаться, по крайней мере до возвращения его старшего брата.
Дядя не одобряет военной службы в чужих странах, но ведь у Эрнеста никогда не было твоего прилежания.
Ученье для него – тяжкое бремя; он проводят время на воздухе, то в горах, то на озере.
Боюсь, что он станет бездельничать, если мы не согласимся и не разрешим ему вступить на избранный им путь.
С тех пор как ты уехал, здесь мало что изменилось, разве что подросли наши милые дети.
Синее озеро и снеговые горы не меняются; мне кажется, что наш мирный дом и безмятежные сердца живут по тем же незыблемым законам.
Мое время проходит в мелких хлопотах, но они меня развлекают, а наградой за труды мне служат довольные и добрые лики окружающих.
Со времени твоего отъезда в нашей маленькой семье произошла одна перемена.
Ты, вероятно, помнишь, как попала к нам в дом Жюстина Мориц.
А может быть, и нет – поэтому я вкратце расскажу тебе ее историю.
Мать ее, госпожа Мориц, осталась вдовой с четырьмя детьми, из которых Жюстина была третьей.
Эта девочка была любимицей отца; но мать, по какой-то странной прихоти, невзлюбила ее и после смерти г-на Морица стала обращаться с ней очень скверно.
Моя тетушка заметила это и, когда Жюстине было лет двенадцать, уговорила мать девочки отдать ее нам.
Республиканский строй нашей страны породил более простые и здоровые нравы, чем в окружающих нас великих монархиях.
Здесь менее резко выражено различие в положения общественных групп; низшие слои не находятся в такой бедности и презрении и поэтому более цивилизованны.
В Женеве служанка – это нечто иное, чем во Франции или Англии.
Принятая в нашу семью, Жюстина взяла на себя обязанности служанки; но в нашей счастливой стране это положение не означает невежества или утраты человеческого достоинства.
Жюстина всегда была твоей любимицей; я помню, как ты однажды сказал, что одного ее взгляда довольно, чтобы рассеять твое дурное настроение; и объяснил это так же, как Ариосто, когда он описывает красоту Анжелики: уж очень мило ее открытое и сияющее лицо.
Моя тетя сильно к ней привязалась и дала ей лучшее образование, чем предполагала вначале.
За это она была вознаграждена сторицею; Жюстина оказалась самым благодарным созданием на свете; она не выражала свою признательность словами – этого я от нее никогда не слышала, но в ее глазах светилась благоговейная любовь к покровительнице.
Хотя от природы это была веселая и даже ветреная девушка, тетушку она слушалась во всем.
Она видела в ней образец всех совершенств и старалась подражать ее речи и манерам, так что до сих пор часто напоминает мне ее.
Когда моя дорогая тетушка скончалась, все мы были слишком погружены в собственное горе, чтобы замечать бедняжку Жюстину, которая во время болезни ходила за ней с величайшей заботливостью.
Жюстина сама потом тяжело заболела, но ей были уготованы еще и другие испытания.
Ее братья и сестра умерли один за другим, и мать ее осталась бездетной, если не считать дочери, которой она в свое время пренебрегала.
Мать ощутила укоры совести и стала думать, что смерть любимых детей была ей карой за ее несправедливость.