Его принесли домой; горе, написанное на моем лице, все объяснило Элизабет.
Она захотела видеть тело; сперва я попытался помешать ей, но она настаивала; взглянув на шею мальчика, она всплеснула руками и воскликнула: «Боже!
Я погубила моего милого ребенка!»
Она потеряла сознание, и ее с трудом удалось привести в чувство.
Очнувшись, она снова зарыдала.
Она рассказала мне, что в тот вечер Уильям непременно хотел надеть на шею драгоценный медальон с портретом матери.
Вещица исчезла. Она-то, как видно, и соблазнила убийцу.
Найти его пока не удается, хотя мы и прилагаем все усилия; но это ведь не воскресит моего Уильяма!
Приезжай, дорогой Виктор; ты один сумеешь утешить Элизабет.
Она все время плачет, несправедливо виня себя в гибели ребенка; слова ее разрывают мне сердце.
Мы все несчастны, но именно поэтому ты захочешь вернуться к нам и утешить нас.
Бедная твоя мать!
Увы, Виктор!
Сейчас я благодарю Бога, что она не дожила до этого и не увидела страшной смерти своего любимого крошки.
Приезжай, Виктор, не с мыслями о мести, но с любовью в душе, которая заживила бы нашу рану, а не растравляла ее.
Войди в дом скорби, мой друг, но не с ненавистью к врагам, а с любовью к любящим тебя.
Женева, 12 мая 17.. Твой убитый горем отец Альфонс Франкенштейн»
Клерваль, следивший за выражением моего лица, пока я читал письмо, с изумлением увидел, как радость при получении вестей из дому вдруг сменилась отчаянием.
Я бросил письмо на стол и закрыл лицо руками.
– Дорогой Франкенштейн! – воскликнул Анри, видя мои горькие слезы. – Неужели тебе суждены постоянные несчастья?
Дорогой друг, скажи, что случилось?
Я указал ему на письмо, а сам в волнении зашагал по комнате.
Прочтя о нашей беде, Клерваль тоже заплакал.
– Не могу утешать тебя, мой друг, – сказал он, – твое горе неутешно.
Но что ты намерен делать?
– Немедленно ехать в Женеву. Пойдем, Анри, закажем лошадей.
По дороге Клерваль все же пытался утешить меня. Он сочувствовал мне всей душой.
«Бедный Уильям, – сказал он, – бедный, милый ребенок! Он теперь покоится со своей праведницей матерью.
Всякий, кто знал его во всей его детской прелести, оплачет его безвременную гибель.
Умереть так ужасно; ощутить на себе руки убийцы!
Каким злодеем надо быть, чтобы погубить невинного!
Бедное дитя! Одним только можно утешиться: его близкие плачут о нем, но сам он уже отстрадал.
Страшный миг позади, и он успокоился навеки.
Его нежное тельце сокрыто в могиле; и он не чувствует боли.
Ему уже не нужна жалость; сбережем ее для несчастных, которые его пережили».
Так говорил Клерваль, быстро идя со мной по улице. Слова его запечатлелись у меня в уме, и я вспоминал их впоследствии, оставшись один.
Но теперь, едва подали лошадей, я поспешил сесть в экипаж и простился со своим другом.
Невеселое это было путешествие.
Сперва я торопился, желая поскорее утешить моих опечаленных близких, но с приближением к родным местам мне захотелось ехать медленнее.
Мне было трудно справиться с нахлынувшими на меня чувствами.
Я проезжал места, знакомые с детства, но не виденные почти шесть лет.
Как все должно было измениться за это время!
Произошло одно нежданное и страшное событие; а множество мелких обстоятельств могло привести и к другим переменам, не столь внезапным, но не менее важным.
Страх овладел мною. Я боялся ехать дальше, смутно предчувствуя какие-то неведомые беды, которые приводили меня в ужас, хотя я и не сумел бы их назвать.
В этом тяжелом состоянии духа я пробыл два дня в Лозанне.
Я смотрел на озеро: воды его были спокойны, все вокруг тихо, и снеговые вершины, эти «дворцы природы», были все те же.
Их безмятежная красота понемногу успокоила мена, и я продолжал свой путь в Женеву.
Дорога шла по берегу озере, которое сужается в окрестностях моего родного города.
Я уже различал черные склоны Юры и светлую вершину Монблана.
Тут я расплакался, как ребенок.