К тому же чудовище было способно уйти от любой погони, даже если б родные поверили мне настолько, чтобы предпринять ее.
Да и к чему была бы погоня?
Кто мог поймать существо, взбиравшееся по отвесным скалам Мон Салэва?
Эти соображения убедили меня; и я решил молчать.
Было около пяти утра, когда я вошел в отцовский дом.
Я велел слугам никого не будить и прошел в библиотеку, чтобы там дождаться обычного часа пробуждения семьи.
Прошло шесть лет – они прошли незаметно, как сон, не считая одной непоправимой утраты, – и вот я снова стоял на том самом месте, где в последний раз обнял отца, уезжая в Ингольштадт.
Любимый и почтенный родитель!
Он еще оставался мне.
Я взглянул на портрет матери, стоявший на камине.
Эта картина, написанная по заказу отца, изображала плачущую Каролину Бофор на коленях у гроба ее отца.
Одежда ее была убога, щеки бледны, но она была исполнена такой красоты и достоинства, что жалость казалась едва ли уместной.
Тут же стоял миниатюрный портрет Уильяма; взглянув на него, я залился слезами.
В это время вошел Эрнест: он слышал, как я приехал, и поспешил мне навстречу. Он приветствовал меня с грустной радостью.
– Добро пожаловать, милый Виктор, – сказал он. – Ах, еще три месяца назад ты эастал бы всех нас счастливыми.
Сейчас ты приехал делить с нами безутешное горе. Все же я надеюсь, что твой приезд подбодрит отца; он тает на глазах. И ты сумеешь убедить бедную Элизабет не упрекать себя понапрасну.
Бедный Уильям! Это был наш любимец и наша гордость.
Слезы покатились из глаз моего брата, а во мне все сжалось от смертельной тоски.
Прежде я лишь в воображении видел горе своих домашних; действительность оказалась не менее ужасной.
Я попытался успокоить Эрнеста и стал расспрашивать его об отце и о той, которую я называл кузиной.
– Ей больше, чем нам всем, нужны утешения, – сказал Эрнест, – она считает себя причиной гибели брата, и это ее убивает.
Но теперь, когда преступник обнаружен…
– Обнаружен?
Боже! Возможно ли? Кто мог поймать его?
Ведь это все равно, что догнать ветер или соломинкой преградить горный поток.
А кроме того, я его видел. Еще и он ночью он был на свободе.
– Не понимаю, о чем ты говоришь, – в недоумении ответил мой брат. – Нас это открытие совсем убило.
Сперва никто не хотел верить. Элизабет – та не верит и до сих пор, несмотря на все улики.
Да и кто бы мог подумать, что Жюстина Мориц, такая добрая, преданная нашей семье, могла совершить столь чудовищное преступление?
– Жюстина Мориц?
Несчастная! Так вот кого обвиняют?
Но ведь это напраслина, и никто, конечно, этому не верит, не правда ли, Эрнест?
– Сначала не верили; но потом выяснились некоторые обстоятельства, которые поневоле заставляют поверить. Вдобавок к уликам, она ведет себя так странно, что сомнений – увы! – не остается.
Сегодня ее судят, и ты все услышишь сам.
Он сообщил мне, что в то утро, когда было обнаружено убийство бедвого Уильяма, Жюстина внезапно заболела и несколько дней пролежала в постели.
Пока она болела, одна из служанок взяла почистить платье, которое было на ней в ночь убийства, и нашла в кармане миниатюрный портрет моей матери, тот самый, что, по-видимому, соблазнил убийцу.
Служанка немедленно показала его другой служанке, а та, ничего не сказав нам, отнесла его судье. На основании этой улики Жюстину взяли под стражу.
Когда ей сказали, в чем ее обвиняют, несчастная своим крайним замешательством еще усилила подозрения.
Все это было очень странно, однако не поколебало моей убежденности, и я сказал:
– Вы все ошибаетесь; я знаю, кто убийца.
Бедная добрая Жюстина невиновна.
В эту минуту в комнату дошел отец.
Горе наложило на него глубокий отпечаток, но он бодрился ради встречи со мной. Грустно поздоровавшись, он хотел было заговорить на постороннюю тему, чтоб не касаться нашего несчастья, но тут Эрнест воскликнул:
– Боже мой, папа!
Виктор говорит, что знает, кто убил бедного Уильяма.
– К несчастью, и мы это знаем, – ответил отец. – А лучше бы навеки остаться в неведении, чем обнаружить такую испорченность и неблагодарность в человеке, которого ценил так высоко.
– Милый отец, вы заблуждаетесь. Жюстина невиновна.
– Если так, не дай Бог, чтобы ее осудили.
Суд будет сегодня, и я искрение надеюсь, что ее оправдают.
Эти слова меня успокоили.