Я был твердо убежден, что ни Жюстина, ни кто-либо другой из людей не причастны к этому преступлению.
Поэтому я не опасался, что найдутся косвенные улики, достаточно убедительные, чтобы ее осудить.
Мои показания нельзя было оглашать; толпа сочла бы этот ужасный рассказ за бред безумца.
Кто, кроме меня самого, его создателя, мог поверить, не видя собственными глазами, в это существо, которое я выпустил на свет как живое свидетельство моей самонадеянности и опрометчивости?
Скоро к нам вышла Элизабет.
Время изменило ее, с тех пор как я видел ее в последний раз. Оно наделило ее красотой, несравнимой с ее прежней детской прелестью.
Та же чистота и та же живость, но при всем том выражение, говорящее и об уме и о чувстве.
Она встретила меня с нежной лаской.
– Твой приезд, милый кузен, – сказала она, – вселяет в меня надежду.
Быть может, тебе удастся спасти бедную, ни в чем не повинную Жюстину.
Если ее считать преступницей, кто из нас застрахован от такого же обвинения?
Я убеждена в ее невиновности, как в своей собственной.
Наше несчастье тяжело нам вдвойне; мы не только потеряли нашего милого мальчика, но теряем и эту бедняжку, которую я искренне люблю и которой предстоит, пожалуй, еще худшая участь.
Если ее осудят, мне никогда не знать больше радости.
Но нет, я уверена, что этого не будет. И тогда я снова буду счастлива, даже после смерти моего маленького Уильяма.
– Она невиновна, Элизабет, – сказал я, – и это будет доказано. Не бойся ничего, бодрись и верь, что ее оправдают.
– Как ты великодушен и добр! Все поверили в ее виновность, и это меня терзает; ведь я-то знаю, что этого не может быть; но когда видишь, как все предубеждены против нее, можно прийти в отчаяние.
Она заплакала.
– Милая племянница, – сказал отец, – осуши свои слезы.
Если она непричастна к убийству, положись на справедливость наших законов, а уж я постараюсь, чтобы ее судили без малейшего пристрастия.
Глава VIII
Мы провели несколько печальных часов; в одиннадцать был назначен суд.
Так как отец и остальные члены семьи должны были присутствовать на нем как свидетели, я вызвался сопровождать их.
Пока длился этот фарс правосудия, я испытывал нестерпимые муки.
В результате моего любопытства и недозволенных опытов оказывались приговоренными к смерти два человеческих существа; один из них был невинный, смеющийся ребенок; другого ожидала еще более ужасная смерть, сопряженная с позором и вечным клеймом злодейства.
Жюстина была достойной девушкой, все сулило ей счастливую жизнь, а ее предадут позорной смерти – и виною этому буду я!
Я тысячу раз предпочел бы сам взять на себя преступление, приписываемое Жюстине, но меня не было, когда оно совершилось; мое заявление было бы сочтено бредом безумного и не спасло бы ту, которая пострадала из-за меня.
Жюстина держалась достойно.
Она была в трауре; ее лицо, вообще привлекательное, под влиянием скорби приобрело особую красоту.
Она сохраняла спокойствие невинности и не дрожала, хотя тысячи глаз смотрели на нее с ненавистью; сочувствие, которое ее красота могла бы вызвать у присутствующих, пропадало при мысли о кошмарном преступлении, которое ей приписывали.
Она была спокойна, но спокойствие явно стоило ей труда. Так как ее смятение с самого начала посчитали за доказательство вины, она старалась сохранить хотя бы подобие мужества.
Войдя в зал суда, она окинула его взглядом я сразу же увидела нас.
Слезы затуманили ей глаза, но она быстро овладела собой и посмотрела на нас с любовью и грустью, говорившими о ее невиновности.
Суд начался; после речи обвинителя, который сформулировал обвинение, выступило несколько свидетелей.
Странное стечение обстоятельств, говоривших против нее, поразило бы каждого, кто не имел, подобно мне, бесспорных доказательств ее непричастности.
В ночь убийства она оказалась вне дома, а утром какая-то рыночная торговка видела ее недалеко от того места, где было позже обнаружено тело убитого ребенка.
Женщина спросила ее, что она тут делает; но она как-то странно посмотрела на нее и пробормотала что-то невнятное.
Домой она возвратилась около восьми часов и на вопрос, где она провела ночь, ответила, что ходила искать ребенка, а потом с тревогой спросила, нашелся ли он.
Когда ей показали труп, с ней случился сильнейший истерический припадок, и она на несколько дней слегла в постель.
Теперь ей показали миниатюру, найденную служанкой в кармане ее платья; и когда Элизабет дрожащим голосом опознала в ней ту самую, которую она надела на шею ребенка за час до его исчезновения, по залу пронесся ропот негодования и ужаса.
Жюстину спросили, что она может сказать в свое оправдание.
Пока шло разбирательство, она заметно переменилась.
Теперь ее лицо выражало изумление и ужас.
Временами она с трудом удерживалась от слез; но когда ей дали слово, она собрала все силы в заговорила внятно, хотя и срывающимся голосом.
– Видит Бог, – сказала она, – я ни в чем не виновата; но и понимаю, что одних лишь моих заверений мало. Я хочу дать простое объяснение фактам, которые свидетельствуют против меня. Может быть, судьи, зная мою прежнюю жизнь, благожелательно истолкуют все, что сейчас кажется им подозрительным или странным.
Она рассказала, что с разрешения Элизабет провела вечер накануне убийства в доме своей тетки, в деревне Шэн, поблизости от Женевы.
Возвращаясь оттуда около девяти часов, она встретила человека, спросившего у нее, не видела ли она пропавшего ребенка.
Это ее очень встревожило, и она несколько часов искала его, а там городские ворота оказались запертыми на ночь, и остаток ночи ей пришлось провести в сарае, возле одного дома, где ее хорошо знали; но будить хозяев она постеснялась.
Она почти не спала и только к утру, как видно, ненадолго уснула. Ее разбудили чьи-то шаги.
Уже рассвело, и она вышла из своего убежища и снова принялась за поиски.