Если она при этом оказалась вблизи места, где потом нашли тело, то это вышло случайно.
Когда проходившая мимо торговка обратилась к ней с вопросами, она, должно быть, действительно казалась растерянной, но причиной была бессонная ночь и тревога за бедного Уильяма.
О миниатюре она ничего сказать не могла.
– Я знаю, – продолжала несчастная, – что эта улика является для меня роковой, но объяснить ничего не сумею; могу только гадать, как она попала ко мне в карман.
Но и тут я теряюсь.
Насколько я знаю, врагов у меня нет; не может же быть, чтобы кто-нибудь захотел погубить меня просто так, из прихоти.
Быть может, мне подбросил ее убийца?
Но когда он успел это сделать? А если это он, зачем ему было похищать драгоценность, чтобы тут же с нею расстаться?
Я предаю себя в руки судей, хотя ни на что не надеюсь.
Если можно, пусть опросят свидетелей, которые могли бы дать обо мне отзыв; если и после их показаний вы сочтете меня способной на такое злодейство, пусть меня судят; но, клянусь спасением души, я невиновна.
Опросили нескольких свидетелей, знавших ее много лет; и они отозвались о ней хорошо, но выступали робко и неохотно, – вероятно, из отвращения к ее предполагаемому преступлению.
Видя, что последняя надежда обвиняемой – ее безупречная репутация – готова рухнуть, Элизабет, несмотря на крайнее волнение, попросила слова.
– Я прихожусь родственницей несчастному ребенку, – сказала она, – почти сестрой, ибо выросла в доме его родителей и жила там с самого его рождения и даже раньше.
Могут возразить поэтому, что мне не пристало тут выступать. Но я вижу, что человек может погибнуть из-за трусости своих мнимых друзей. Позвольте же мне выступить и сказать, что мне известно о подсудимой.
Я хорошо ее знаю.
Я прожила с ней под одной кровлей пять лет подряд, а потом еще около двух лет.
Все это время она казалась мне на редкость кротким и добрым созданием.
Она ходила за моей теткой, госпожой Франкенштейн, до самой ее смерти, с величайшей заботливостью и любовью; а потом ухаживала за своей матерью, которая болела долго и тяжко; и это тоже она делала так, что вызывала восхищение всех, ее знавших. После этого она снова жила в доме моего дяди, где ее все любили.
Она была очень привязана к погибшему ребенку и относилась к нему, как самая нежная мать.
Я, не колеблясь, заявляю, что, несмотря на все улики против нее, я твердо верю в ее невиновность.
У нее не было никаких мотивов для преступления; а что касается вещицы, которая оказалась главной уликой, я охотно отдала бы ее ей, стоило ей пожелать, – так высоко я ее ценю и уважаю.
Простая и убедительная речь Элизабет вызвала шепот одобрения; однако одобрение относилось к ее великодушному заступничеству, но отнюдь не к бедной Жюстине, которую все возненавидели еще сильнее за такую черную неблагодарность.
Во время речи Элизабет она плакала, но ничего не ответила.
Сам я все время испытывал невыразимые муки.
Я верил в невиновность подсудимой; я зная о ней.
Неужели же дьявол, убивший моего брата (что это он, я ни минуты не сомневался), продлил свою адскую забаву и обрек несчастную позорной смерти?
Я не в силах был долее выносить ужас моего положения; видя, что общее мнение уже осудило мою несчастную жертву и что к этому склоняются и судьи, я в отчаянии выбежал из зала суда.
Я страдал больше самой обвиняемой – ее поддерживало сознание невиновности, меня же безжалостно терзали угрызения совести.
Я промучился всю ночь.
Утром я направился в суд; в горле и во рту у меня пересохло.
Я не решался задать роковой вопрос; но меня там знали, и судейские догадались о цели моего прихода.
Да, голосование уже состоялооь; Жюстину единогласно осудили на смерть.
Не сумею описать, что я тогда испытал.
Чувство ужаса было мне знакомо и прежде, и я пытался найти снова, чтобы его описать; но никакими словами нельзя передать моего тогдашнего безысходного отчаяния.
Судейский чиновник, к которому я обратился, добавил, что Жюстина созналась в своем преступлении.
«Это подтверждение, – заметил он, – едва ли требовалось, ведь дело и без того ясно; но все же я рад; никто из наших судей не любит выносить приговор на основании одних лишь косвенных улик, как бы они ни были вески».
Это сообщение было неожиданно и странно: что же все это значит?
Неужели мои глаза обманули меня?
Иди я и впрямь был тем безумцем, каким все сочли бы меня, если бы я объявил вслух, кого я подозреваю?
Я поспешил домой; Элизабет с нетерпением ждала известий.
– Кузина,– сказал я,– все решилось именно так, как ты ожидала; судьи всегда предпочитают осудить десять невиновных, лишь бы не помиловать одного виновного.
Но она сама созналась.
Это было жестоким ударом для бедной Элизабет, твердо верившей в невиновность Жюстины.
«Увы, – сказала она, – как теперь верить доброму в людях?
Жюстина, которую я любила, как сестру, как могла она носить личину невинности?
Ее кроткий взгляд выражал одну доброту, а она оказалась убийцей».
Скоро мы услышали, что несчастная просит свидания с моей кузиной.
Отец не хотел отпускать ее, однако предоставил решение ей самой.
«Да,– сказала Элизабет, – я войду, хоть она и виновна. Но и ты пойдешь со мной, Виктор. Одна я не могу».
Мысль об этом свидании была для меня мучительна, но отказаться было нельзя.