Так бедная страдалица старалась утешить других и самое себе.
Она достигла желанного умиротворение.
А я, истинный убийца, носил в груди грызущего червя, и не было для меня ни надежды, ни утешения.
Элизабет тоже горевала и плакала; но и это были невинные слезы, горе, подобное тучке на светлом лике луны, которая затмевает его, но не пятнает.
У меня же отчаяние проникло в самую глубину души; во мне горел адский пламень, который ничто не могло загасить.
Мы пробыли с Жюстиной несколько часов; Элизабет была не в силах расстаться с ней.
«Я желала бы умереть с тобой! – воскликнула она. – Как жить в этом мире страданий?»
Жюстина старалась бодриться, но с трудом удерживала горькие слезы.
Она обняла Элизабет и сказала голосом, в котором звучало подавляемое волнение:
«Прощайте, милая госпожа, дорогая Элизабет, мой единственный и любимый друг. Да благословит и сохранит вас милосердный Господь. Пусть это будет вашим последним горем!
Живите, будьте счастливы и делайте счастливыми других».
На следующий день Жюстина рассталась с жизнью.
Пылкое красноречие Элизабет не смогло поколебать твердого убеждения судей в виновности бедной страдалицы.
Не вняли они и моим страстным и негодующим уверениям.
Когда я услышал их холодный ответ, их бесчувственные рассуждения, признание, уже готовое было вырваться, замерло у меня на губах.
Я только сошел бы у них за безумца, но не добился бы отмены приговора, вынесенного моей несчастной жертве.
Ока погибла на эшафоте, как убийца!
Терзаясь сам, я видели глубокое, безмолвное горе моей Элизабет.
И это тоже из-за меня!
Горе отца, траур в недавно счастливой семье – все было делом моих трижды проклятых рук!
Вы плачете, несчастные, но это еще не последние ваши слезы!
Снова и снова будут раздаваться здесь надгробные рыдания!
Франкенштейн, ваш сын, ваш брат и некогда любимый вами друг, кто ради вас готов отдать по капле всю свою кровь, кто не мыслит себе радости, если она не отражается в ваших любимых глазах, кто желал бы одарить вас всеми благами и служить вам всю жизнь, – это он заставляет вас рыдать – проливать бесконечные слезы; и не смеет даже надеяться, что неумолимый рок насытится этим и разрушение остановится прежде, чем вы обретете в могиле покой и избавление от страданий!
Так говорил во мне пророческий голос, когда, терзаемый муками совести, ужасом и отчаянием, я видел, как мои близкие горюют на могилах Уильяма и Жюстины, первых жертв моих проклятых опытов.
Глава IX
Ничто так не тяготит нас, как наступающий вслед за бурей страшных событий мертвый покой бездействия – та ясность, где уже нет места ни страху, ни надежде.
Жюстина умерла; она обрела покой; а я жил.
Кровь свободно струилась в моих жилах, но сердце было сдавлено тоской и раскаянием, которых ничто не могло облегчить.
Сон бежал от меня, я бродил точно злой дух, ибо действительно свершил неслыханные злодейства, и еще больше, гораздо больше (в этом я был уверен) предстояло мне впереди.
А между тем душа моя была полна любви и стремления к добру.
Я вступил в жизнь с высокими помыслами, я жаждал осуществить их и приносить пользу ближним.
Теперь все рухнуло; утратив спокойную совесть, позволявшую мне удовлетворенно оглядываться на прошлое и с надеждой смотреть вперед, я терзался раскаянием и сознанием вины, я был ввергнут в ад страданий, которых не выразить словами.
Это состояние духа расшатывало мое здоровье, еще не вполне восстановившееся после того, первого удара.
Я избегал людей; все, что говорило о радости и довольстве, было для меня мукой; моим единственным прибежищем было одиночество – глубокое, мрачное, подобное смерти.
Отец мой с болью наблюдал происшедшие во мне перемены и с помощью поводов, подсказанных чистой совестью и праведной жизнью, пытался внушить мне стойкость и мужество в развеять нависшую надо мной мрачную тучу.
«Неужели ты думаешь, Виктор, – сказал он однажды, – что мне легче, чем тебе?
Никто не любил свое дитя больше, чем я любил твоего брата (тут на глаза его навернулись слезы), но разве у нас нет долга перед живыми? Разве не должны мы сдерживаться, чтобы не усугублять их горя?
Это вместе с тем и твой долг перед самим собой, ибо чрезмерная скорбь мешает самосовершенствованию и даже выполнению повседневных обязанностей, а без этого человек не пригоден для жизни в обществе».
Эти советы, пускай и разумные, были совершенно бесполезны для меня; я первый поспешил бы скрыть свое горе и утешать близких, если бы к моим чувствам не примешивались горькие укоры совести и страх перед будущим.
Я мог отвечать отцу только взглядом, полным отчаяния, и старался скрыться с его глаз.
К тому времени мы переехали в наш загородный дом в Бельрив.
Это было для меня очень кстати.
Пребывание в Женеве тяготило меня, ибо ровно в десять городские ворота запирались и оставаться на озере после этого было нельзя.
Теперь я был свободен.
Часто, когда вся семья отходила ко сну, я брал лодку и проводил на воде долгие часы.
Иногда я ставил парус и плыл по ветру; иногда выгребал на середину озера и пускал лодку по воле волн, а сам предавался горестным думам.
Много раз, когда все вокруг дышало неземной красотой и покоем и его нарушал один лишь я, не считая летучих мышей и лягушек, сипло квакавших возле берега, много раз мне хотелось погрузиться в тихое озеро и навеки укрыть в его водах свое горе.
Но меня удерживала мысль о мужественной и страдающей Элизабет, которую я так нежно любил, для которой я так много значил.
Я думал также об отце и втором брате; не мог же я подло покинуть их, беззащитных, оставив во власти злобного дьявола, которого сам на них напустил.
В такие минуты я горько плакал и молил Бога вернуть мне душевный покой хотя бы для того, чтобы служить им опорой и утешением.