Но это было недостижимо.
Угрызения совести убивали во мне надежду.
Я уже причинил непоправимое зло и жил в постоянном страхе, как бы созданный мною урод не сотворил нового злодеяния.
Я смутно предчувствовал, что это еще не конец, что он совершит кошмарное преступление, перед которым померкнут прежние.
Пока оставалось в живых хоть одно любимое мной существо, мне было чего страшиться.
Моя ненависть к чудовищу не поддается описанию.
При мысли о нем я скрежетал зубами, глаза мои горели, и я жаждал отнять у него жизнь, которую даровал ему так бездумно.
Вспоминая его злобность и свершенные им злодейства, я доходил до исступления в своей жажде мести.
Я взобрался бы на высочайшую вершину Андов, если б мог низвергнуть его оттуда.
Я хотел увидеть его, чтобы обрушить на него всю силу своей ненависти и отомстить за гибель Уильяма и Жюстины.
В нашем доме поселилась скорбь.
Силы моего отца были подорваны всем пережитым.
Элизабет погрузилась в печаль; она уже не находила радости в домашних делах; ей казалось, что всякое развлечение оскорбляет память мертвых; что невинно погибших подобает чтить слезами и вечным трудом.
Это не была уже прежняя счастливая девочка, которая некогда бродила со мной по берегам озера, предаваясь мечтам о нашем будущем.
Первое большое горе – из тех, что ниспосылаются нам, чтобы отлучить от земного, – уже посетило ее, и его мрачная тень погасила ее улыбку.
– Когда я думаю о страшной смерти Жюстины Мориц, – говорила она, – я уже не могу смотреть на мир, как смотрела раньше.
Все, что я читала или слышала о пороках или преступлениях, прежде казалось мне вымыслом и небылицей, во всяком случае, чем-то далеким и отвлеченным, а теперь беда пришла к нам в дом, и люди представляются мне чудовищами, жаждущими крови друг друга.
Конечно, это несправедливо.
Все искрение верили в виновность бедной девушки, а если бы она действительно совершила преступление, за которое была казнена, то была бы гнуснейшей из злодеек.
Ради нескольких драгоценных камней убить сына своих благодетелей и друзей, ребенка, которого она нянчила с самого рождения и, казалось, любила как своего!
Я никому не желаю смерти, но подобное существо я не считала бы возможным оставить жить среди людей.
Только ведь она-то была невинна.
Я это знаю, я это чувствую, и ты тоже, и это еще укрепляет мою уверенность.
Увы, Виктор, если ложь может так походить на правду, кто может поверить в счастье?
Я словно ступаю по краю пропасти, а огромная толпа напирает, хочет столкнуть меня вниз.
Уильям и Жюстина погибли, а убийца остался безнаказанным; он на свободе и, быть может, пользуется общим уважением.
Но будь я даже приговорена к смерти за подобное преступление, я не поменялась бы местами с этим злодеем.
Я слушал эти речи и терзался.
Ведь истинным убийцей – если не прямо, то косвенно – был я.
Элизабет увидела муку, выразившуюся на моем лице, и, нежно взяв меня за руку, сказала:
– Успокойся, милый.
Бог видит, как глубоко я горюю, но я не так несчастна, как ты.
На твоем лице я читаю отчаяние, а порой – мстительную злобу, которая меня пугает.
Милый Виктор, гони прочь эти злые страсти.
Помни о близких; ведь вся их надежда на тебя.
Неужели мы не сумеем развеять твою тоску?
Пока мы любам – пока мы верны друг другу, здесь, в стране красоты и покоя, твоем родном краю, нам доступны все мирные радости жизни, и что может нарушить наш покой?
Но даже эти слова из уст той, кто был для меня драгоценнейшим из даров судьбы, не могли прогнать отчаяние, владевшее моим сердцем.
Слушая ее, я придвинулся к ней поближе, словно боясь, что в эту самую минуту злобный бес отнимет ее у меня.
Итак, ни радости дружбы, ни красоты земли и неба не могли исхитить мою душу из мрака, и даже слова любви оказывались бессильны.
Меня обволокла туча, непроницаемая для благих влияний.
Я был подобен раненому оленю, который уходит в заросли и там испускает дух, созерцая пронзившую его стрелу.
Иногда мне удавалось побеждать приступы угрюмого отчаянья; но бывало, что бушевавшая во мне буря побуждала меня искать облегчения мук в физических движениях и перемене мест.
Во время одного из таких приступов я внезапно покинул дом и направился в соседние альпийские долины, чтобы созерцанием их вечного великолепия заставить себя забыть преходящие человеческие несчастья.
Я решил добраться до Шамуни.
Мальчиком я бывал там не раз.
С тех пор прошло шесть лет; ничто не изменилось в этих суровых пейзажах – а что сталось со мной?
Первую половину пути я проделал верхом на лошади, а затем нанял мула, куда более выносливого и надежного на крутых горных тропах.
Погода стояла отличная; была середина августа; прошло уже почти два месяца после казни Жюстины – после черных дней, с ко – торых начались мои страдания.
Угнетавшая меня тяжесть стала как будто легче, когда я углубился в ущелье Арвэ.