Сперва меня окружали темные, плотные предметы, недоступные зрению или осязанию. Теперь я обнаружил, что я в состоянии продвигаться свободно, а каждое препятствие могу перешагнуть или обойти.
Почувствовав утомление от яркого света и жары, я стал искать тенистого места.
Так я оказался в лесу близ Ингольштадта; там я отдыхал у ручья, пока не ощутил голода и жажды.
Они вывели меня из оцепенения. Я поел ягод, висевших на кустах и разбросанных по земле, и утолил жажду водой из ручья; после этого я лег и уснул.
Когда я проснулся, уже стемнело; я озяб и инстинктивно испугался одиночества.
Еще у тебя в доме, ощутив холод, я накинул на себя кое-какую одежду, но она недостаточно защищала мена от ночной росы.
Я был жалок, беспомощен и несчастен; я ничего не знал и не понимал, я лишь чувствовал, что страдаю, – и я заплакал.
Скоро небо озарилось мягким светом, в это меня обрадовало.
Из-за деревьев вставало какое-то сияние. Я подивился ему.
Оно восходило медленно, но уже освещало передо мной тропу, и а снова принялся искать ягоды.
Мне было холодно, но под деревом я нашел чейто плащ, закутался в него и сел на землю.
В голове моей не было ясных мыслей; все было смутно.
Я ощущал свет, голод, жажду, мрак; слух мой полнился бесчисленными звуками, обоняние воспринимало множество запахов; единственное, что я различал ясно, был диск луны – и на него я устремил радостный взор.
Ночь не раз сменилась днем, а ясный диск заметно уменьшился, прежде чем я научился разбираться в своих ощущениях.
Я начал узнавать поивший меня прозрачный ручей и деревья, укрывавшие меня своей тенью.
Я с удовольствием обнаружил, что часто слышимые мной приятные звуки издавались маленькими крылатыми существами, которые то и дело мелькали между мной и светом дня.
Я стал яснее различать окружающие предметы и границы нависшего надо мной светлого купола.
Иногда я безуспешно пытался подражать сладкому пению птиц.
Я хотел по-своему выразить волновавшие меня чувства, но издаваемые мной резкие и дикие звуки пугали меня, и я умолкал.
Луна перестала всходить, потом появилась опять в уменьшенном виде, а я все еще жил в лесу.
Теперь ощущения мои стали отчетливыми, а ум ежедневно обогащался новыми понятиями.
Глаза привыкли к свету и научились правильно воспринимать предметы; я уже отличал насекомых от растений, а скоро и одни растения от других.
Я обнаружил, что воробей издает одни только резкие звуки, а дрозд – нежные и приятные.
Однажды, мучимый холодом, я наткнулся на костер, оставленный какими-то бродягами, и с восхищением ощутил его тепло.
Я радостно протянул руку к пылающим углям, но тотчас отдернул ее с криком.
Как странно, подумал я, что одна и та же причина порождает противоположные следствия!
Я стал разглядывать костер и, к своей радости, обнаружил, что там горят сучья, Я тотчас набрал веток, но они были сырые и не загорелись.
Это огорчило меня, и я долго сидел, наблюдая за огнем.
Сырые ветки, лежавшие у огня, подсохли и тоже загорелись.
Я задумался; трогая то одни, то другие ветки, я понял, в чем дело, и набрал побольше дров, чтобы высушить их и обеспечить себя теплом.
Когда наступила ночь и пора было спать, я очень боялся, как бы мой костер не погас.
Я бережно укрыл его сухими сучьями и листьями, а сверху наложил сырых веток; затем, разостлав свой плащ, я улегся и заснул.
Утром первой моей заботой был костер.
Я разрыл его, и легкий ветерок тотчас же раздул пламя, Я запомнил и это и смастерил из веток опахало, чтобы раздувать погасающие угли.
Когда снова наступила ночь, я с удовольствием обнаружил, что костер дает не одно лишь тепло, но и свет, и что огонь годится для приготовления пищи; ибо оставленные путниками объедки были жареные и на вкус куда лучше ягод, которые я собирал с кустов.
Я попробовал готовить себе пищу тем же способом и положил ее на горячие угли.
Оказалось, что ягоды от этого портятся, зато орехи и коренья становятся гораздо вкуснее.
Впрочем, добывать пищу становилось трудней; и я иной раз тратил целый день на поиски горсти желудей, чтобы хоть немного утолить голод.
Поняв это, я решил перебраться в другие места, где мне легче было бы удовлетворять мои скромные потребности.
Но, задумав переселение, я печалился об огне, который нашел случайно и не знал, как зажечь самому.
Я размышлял над этим несколько часов, но ничего не придумал. Завернувшись в плащ, я зашагал по лесу, вслед заходящему солнцу.
Так я брел три дня, пока не вышел на открытое место.
Накануне выпало много снега, и поля скрылись под ровной белой пеленой; это зрелище навело на меня грусть, а ноги мерзли на холодном, влажном веществе, покрывавшем землю.
Выло, должно быть, часов семь утра, и я тосковал по пище и крову. Наконец я заметил на пригорке хижину, вероятно, выстроенную для пастухов.
Такого строения я еще не видел, и я с любопытством осмотрел его.
Дверь оказалась незапертой, и я вошел внутрь.
Возле огня сидел старик и готовил себе пищу.
Он обернулся на шум; увидев меня, он громко закричал и, выскочив из хижины, бросился бежать через поле с такой быстротой, на какую его дряхлое тело казалось неспособным, Его облик, непохожий на все виденное мной до тех пор, и его бегство удивили меня.
Зато хижина привела меня в восхищение; сюда не проникали снег и дождь; пол был сухой; словом, хижина показалась мне тем роскошным дворцом, каким был Пандемониум для адских духов после их мук в огненном озере.
Я с жадностью поглотил остатки трапезы пастуха, состоявшей из хлеба, сыра, молока и вина; последнее, впрочем, не пришлось мне по вкусу.