Затем, ощутив усталость, я лег на кучу соломы и заснул.
Проснулся я уже в полдень; обрадовавшись солнцу к снегу, сверкавшему под его лучами, я решил продолжать свой путь; положив остатки пастушьего завтрака в суму, которую я нашел тут же, я несколько часов шагал по волям и к закату достиг деревни.
Она показалась мне настоящим чудом!
Я поочередно восхищался в хижинами, и более богатыми домами.
Овощи в огородах, молоко и сыр, выставленные в окнах некоторых домов, возбудили мой аппетит.
Я выбрал один из лучших домов и вошел; но не успел я переступить порог, как дети закричали, а одна из женщин лишилась чувств.
Это всполошило всю деревню; кто пустился бежать, а кто бросился на меня; израненный камнями и другими предметами, которые в меня кидали, я убежал в поле и в страхе укрылся в маленькой лачуге, совершенно пустой и весьма жалкой после дворцов, виденных мной в деревне.
Правда, лачуга примыкала к чистенькому домику; но после недавнего горького опыта я не решился туда войти.
Мое убежище было деревянным и таким низким, что я с трудом умещался в нем сидя.
Пол был не дощатый, а земляной, но сухой; и хотя ветер дул в бесчисленные щели, мне, после снега и дождя, показалось здесь хорошо.
Тут я и укрылся, счастливый уже тем, что нашел пусть убогий, но все же приют, защищавший от суровой зимы, но прежде всего от людской жестокости.
Как только рассвело, я выбрался из своего укрытия, чтобы разглядеть соседний с ним дом и выяснить, не опасно ли тут оставаться.
Пристройка находилась у задней стены дома; к ней примыкал свиной закут и небольшой бочаг с чистой водой.
В четвертой стене было отверстие, через которое я и проник; но теперь, чтобы меня не увидели, я заложил все щели камнями и досками, однако так, что их легко можно было отодвинуть и выйти; свет проникал ко мне только из свиного хлева, но этого мне было довольно.
Устроившись в своем жилище и устлав его чистой соломой, я залез туда, ибо в отдалении показался каков-то человек, а я слишком хорошо помнил прием, оказанный мне накануне, чтобы желать с ним встречи.
Но прежде я обеспечил себя пропитанием на день: украл кусок хлеба и черпак, которым удобнее, чем горстью, мог брать воду, протекавшую мимо моего приюта.
Земляной пол был слегка приподнят, а потому сух; близость печи, топившейся в доме, давала немного тепла.
Раздобыв все нужное, я решил поселиться в лачужке, пока какие-либо новые обстоятельства не вынудят меня изменить решение.
По сравнению с прежним моим жильем в мрачном лесу, на сырой земле, под деревьями, с которых капал дождь, здесь был сущий рай.
Я с удовольствием поел и собрался отодвинуть одну из досок, чтобы зачерпнуть воды, как вдруг услыхал шаги и увидел сквозь щель, что мимо моего укрытия идет молодая девушка с ведром на голове.
Это было совсем юное и кроткое на вид создание, непохожее на крестьянок и батрачек, которых я с тех пор видел.
Правда, одета она была бедно – в грубую синюю юбку и полотняную кофту; светлые волосы были заплетены в косу, но ничем не украшены; лицо выражало терпеливость и грусть.
Она скрылась из виду, а спустя четверть часа показалась снова; теперь ее ведро были до половины налито молоком.
Пока она с явным трудом несла эту ношу, навстречу ей вышел юноша, еще более печальный на вид.
Произнеся несколько слов грустным тоном, ом взял у нее ведро и сам понес его к дому.
Она пошла за ним, и они оба скрылись.
Позднее я снова увидел юношу; он ушел в поле за домом, неся в руках какие-то орудия; видел я и девушку, работавшую то в доме, то во дворе.
Осмотрев свое жилище, я обнаружил, что туда прежде выходило одно из окон домика, теперь забитое досками.
В одной из досок была узкая, почти незаметная щель, куда едва можно было заглянуть.
Сквозь нее виднелась маленькая комната, чисто выбеленная, но почти пустая.
В углу, около огня, сидел старик; опустив голову на руки в позе глубокой печали.
Молодая девушка убирала комнату; потом она вынула из ящика какую-то работу и села рядом со стариком; а тот, взяв инструмент, стал извлекать из него звуки более сладостные, чем пение дрозда или соловья.
Это было прелестное зрелище, и его оценил даже я, жалкое существо, не видавшее до тех пор ничего прекрасного.
Серебристые седины и благостный вид старца вызвали во мне уважение, а кротость девушки – нежную любовь.
Он играл красивую и грустную мелодию, которая вызвала слезы на глаза прекрасной слушательницы; он, однако, не замечал их пока они не перешли в рыдания; тогда он чтото сказал, и прекрасное создание, отложив рукоделье, стало перед ним на колени.
Он поднял ее, улыбаясь с такой добротой и любовью, что я ощутил сильное и новое для меня волнение; в нем смешивались радость и боль, прежде не испытанные ни от холода или голода, ни от тепла или пищи; и я отошел от окна, не в силах выносить этого дольше.
Вскоре вернулся юноша с вязанкой дров на плечах.
Девушка встретила его в дверях, помогла освободиться от ноши и, взяв часть дров, подложила их в огонь. Затем она отошла с ним в сторону, и он достал большой хлеб и кусок сыра.
Это ее, видимо, обрадовало; принеся из огорода какие-то коренья и овощи, она положила их в воду и поставила на огонь.
Потом она снова взялась за свое рукоделие, а юноша ушел в огород и принялся выкапывать коренья.
Когда он проработал так примерно с час, она вышла к нему, и оба вернулись в дом.
Старик тем временем сидел погруженный в задумчивость, но при их появлении приободрился, и они сели за трапезу.
Она длилась недолго.
Девушка опять стала прибирать в комнате, а старик вышел прогуляться на солнышке перед домом, опираясь на плечи юноши.
Ничто не могло быть прекраснее контраста между этими двумя достойными людьми.
Один был стар, с серебряной сединой и лицом, излучавшим доброжелательность и любовь; другой, молодой, был строен и гибок, и черты его отличались необычайной правильностью; правда, глаза его выражали глубочайшую грусть и уныние.
Старик вернулся в дом, а юноша, захватив орудия, но иные, чем утром, отправился в поле.
Скоро стемнело, но я, к своему крайнему удивлению, обнаружил, что жителям домика известен способ продлить день, зажигая свечи; я обрадовался тому, что сумерки не положат конец удовольствию, которое я получал от созерцания своих соседей.
Молодая девушка и ее сверстник провели вечер в различных занятиях, смысла которых я не понял; в старик снова взялся за певучий инструмент, восхитивший меня утром.
Когда он кончил, юноша начал издавать какие-то монотонные звуки, непохожие ни на звуки инструмента старика, ни на пение птиц; впоследствии я обнаружил, что он читал вслух, но тогда я не имел еще понятия о письменности.