Проведя некоторое время за этими занятиями, семейство погасило свет и, как я понял, улеглось спать.
Глава XII
Я лежал на соломе, но долго не мог уснуть.
Я размышлял над впечатлениями дня.
Более всего меня поразил кроткий вид этих людей; я тянулся к ним, и вместе с тем боялся их.
Слишком хорошо запомнился мне прием, который оказали мне накануне жестокие поселяне; я не знал еще, что предприму в дальнейшем, но пока решил потихоньку наблюдать за ними из своего укрытия, чтобы лучше понять мотивы их поведения.
Утром обитатели хижины поднялись раньше солнца.
Девушка принялась убирать и готовить пищу, а юноша сразу же после завтрака ушел из дому.
Этот день прошел у них в тех же занятиях, что и предыдущий.
Юноша неустанно трудился в поле, а девушка – в доме.
Старик, который, как я вскоре обнаружил, был слеп, проводил время за игрой на своем инструменте или в раздумьях.
Ничто не могло сравниться с любовью и уважением, которые молодые поселяне выражали своему почтенному сожителю.
Они оказывали ему бесчисленные знаки внимания, а он награждал их ласковыми улыбками.
И все же они не были вполне счастливы.
Юноша и девушка часто уединялись и плакали.
Я не мог понять причины их горя, но оно меня глубоко печалило.
Если страдают даже такие прекрасные создания, я уже не удивлялся тому, что несчастен я – жалкий и одинокий.
Но почему несчастны эти кроткие люди?
У них отличный дом (таким, по крайней мере, он мне казался) и всяческая роскошь: огонь, чтобы согреваться в стужу, вкусная пища для утоления голода и отличная одежда; но главное – общество друг друга, ежедневные беседы, обмен ласковыми и нежными взглядами.
Что же означали их слезы?
И действительно ли они выражали страдание?
Вначале я не в силах был разрешить эти вопросы, но время и неустанное наблюдение объяснили мне многое, прежде казавшееся загадкой.
Прошло немало времени, пока я понял одну из печалей этой достойной семьи: то была бедность; они были бедны до крайности.
Всю их пищу составляли овощи с огорода и молоко коровы, которая зимой почти не доилась, так как хозяевам нечем было ее кормить.
Я думаю, что они нередко страдали от голода, особенно молодые; бывало, что они ставили перед стариком еду, не оставляя ничего для себя.
Эта доброта тронула меня.
По ночам я обычно похищал. У них часть запасов, но убедившись, что это им в ущерб, я перестал так делать и довольствовался ягодами, орехами и кореньями, которые собирал в соседнем лесу.
Я нашел также способ помогать им.
Оказалось, что юноша проводит большую часть дня, заготовляя дрова дня дома; и вот я стал по ночам брать его орудия, которыми скоро научился пользоваться, и приносил им запас на несколько дней.
Помню, когда я сделал это впервые, молодая девушка очень удивилась, найдя поутру у дверей большую вязанку дров.
Она громко произнесла несколько слов; подошел юноша и тоже удивился.
Я с удовольствием отметил, что в тот день он не пошел в лес, а провел его за домашними делами и в огороде.
Затем я сделал еще более важное открытие.
Я понял, что эти люди умеют сообщать друг другу свои мысли и чувства с помощью членораздельных звуков.
Я заметил, что произносимые ими слова вызывают радость или печаль, улыбку или огорчение на лицах слушателей.
Это была наука богов, и я страстно захотел овладеть ею.
Но все мои попытки кончались неудачей.
Они говорили быстро, и слова их не были связаны ни с какими видимыми предметами, так что у меня не было ключа к тайне.
Однако, прожив в моей лачуге несколько лунных месяцев и приложив много стараний, я узнал названия некоторых, наиболее часто упоминавшихся предметов: огонь, молоко, хлеб, дрова.
Узнал я и имена обитателей дома.
Юноша и девушка имели их по нескольку, а старик только одно – отец.
Девушку называли то сестра, то Агата, а юношу – Феликс, брат или сын.
Не могу описать восторг, с каким я постигал значение всех этих сочетаний звуков и учился их произносить.
Я запомнил и некоторые другие слова, еще не понимая, что они значат: хороший, малый, несчастный.
Так прошла для меня зима.
Кротость и красота обитателей хижины привязали меня к ним: когда они грустили, я бывал подавлен; когда радовались, я радовался вместе с ними.
Кроме них, я почти не видел людей, а когда они появлялись в хижине, их грубые голоса и ухватки только подчеркивали в моих глазах превосходство моих друзей.
Я заметил, что старик часто уговаривал своих детей, как он их называл, не предаваться печали.
Он говорил с ними бодро и с такой добротой, которая трогала даже меня.
Агата почтительно выслушивала его; иногда на глаза ее навертывались слезы, которые она старалась незаметно смахнуть, но все же после увещеваний отца она обычно становилась веселее.